Примерно спустя год после ее смерти, по пятницам начал приходить мужик из управляющей компании за арендной платой. К тому времени я уже окончила школу и работала на фабрике нижнего белья. Я считала себя богачкой. Могла сама себе купить перекусить. Могла накопить и приобрести джинсы, причем не на рынке. Могла пить газировку, когда заблагорассудится, а если беспокоилась о содержащемся в ней сахаре, могла просто купить зубную пасту лично для себя.

Я начала проводить время после работы с группой отбитых любителей прибухнуть, которые дожидались совершеннолетия, чтобы со спокойной совестью ходить по пабам, а пока коротали вечера, угоняя мотороллеры с парковок и ломая оборудование на детских площадках. Нашим величайшим достижением стало разрушение гигантской семиместной качалки-лошадки с разноцветной железной головой с широкими ноздрями. Мы сняли голову, залив болты растворителем краски и выкрутив их, когда краска слезла, а затем, когда лошадь была обезглавлена, сняли ее длинное металлическое тело с реек и зашвырнули в кусты. Голову лошади мы увезли с собой на мотоцикле и сбросили в канал, несмотря на то что некоторые хотели сохранить ее в качестве сувенира. Иногда я вспоминаю о ней даже сейчас, проезжая по мосту, и представляю, как однажды вода опустится достаточно низко, и эта жуткая металлическая голова поднимется, выставив ноздри над слоем грязи, как мифический дракон, с которого слоями слезает краска.

Когда я поздно вечером входила в дом, отец поворачивал мое лицо к свету, придерживая за подбородок, чтобы увидеть, целовалась ли я, есть ли следы вокруг рта.

– Ты встречаешься с кем-нибудь? – спрашивал он.

– Иди в жопу!

– Ты симпатичная девушка. Эти мелкие козлы будут вокруг тебя штабелями валяться.

Я лопалась от гордости, зная, что он считает меня привлекательной, что он старается быть бдительным в моем отношении, хотя я никого к себе не подпускала настолько близко, чтобы поцеловать. Я прекрасно проводила время после работы, дожидаясь восемнадцати лет, по очереди со своими спутниками пытаясь купить алкоголь в магазинах в разных частях города, катаясь на задних сидениях мопедов и не замечая, что у отца были свои планы.

А по пятницам после работы приходил мужик из управляющей компании. Я входила в дом и едва успевала закрыть за собой дверь, как снаружи раздавался осторожный стук. Не представляю, где он скрывался, пока ждал моего возвращения. Иногда я игнорировала его, пока он не уйдет. Или открывала дверь, но не впускала его в дом – при любой погоде он так и стоял во дворе, в наглухо застегнутом светло-коричневом плаще и с пластиковым кейсом в руках. Он носил кепочку, и когда я открывала дверь, он всегда вежливо снимал ее, даже если шел дождь. Я наблюдала, как капли дождя стекают с его лысины по остаткам черных волос на висках, и говорила, что отца нет дома. Сообщала, что не знаю, когда он вернется. Утверждала, что понятия не имею, работает ли отец. Говорила, что нет, мама умерла, и я не знаю, значится ли она до сих пор ответственным арендатором, и нет, я не знаю, сходил ли он в муниципалитет, чтобы перерегистрировать дом на себя, и нет, у меня нет шести месяцев задолженности по арендной плате, вы чего? Мне только семнадцать лет.

Через несколько месяцев он попросил разрешения зайти, и я отступила, пропуская его в кухню. Он остановился прямо у дверей кухни, на коврике. Снял очки и протер их платком, затем надел обратно. Посмотрел мне прямо в глаза и спросил:

– У вас есть какое-нибудь другое место для проживания?

И я почувствовала, как меня сперва пронзил холод, затем окатил жар, а потом посмотрела прямо ему в глаза, слегка увеличенные линзами очков, а он в ответ уставился в мои. Я подумала: вот оно, приехали. То самое, что занимало все мои мысли и время: рабочий график, ругань с начальником и небольшой коричневый конверт с деньгами, трата всех этих денег в конце недели на дешевую водку, китайскую еду на вынос, чипсы и сигареты Benson & Hedges, – все это было иллюзией, а вот еженедельный визит этого невысокого плешивого мужчины в светло-коричневом плаще был все это время моей реальностью.

Я знала, что он задает мне критически важный вопрос. Один из тех вопросов, который определяет многие другие вещи. Я знала, что если скажу нет, мне больше негде жить, у меня нет родственников, я полностью зависима от отца, и, возможно, даже если бы я сказала, что все еще учусь, – а я учусь, – кто-то поставит в бланке нужную отметку, и папе позволят здесь еще пожить, даже если он откажется идти в муниципалитет и переписывать аренду на себя, и даже если он откажется оплачивать задолженность.

Но я чувствовала себя уверенной. Богатой. Я слишком часто посылала людей в жопу. Я стояла перед этим мужиком в новой куртке-бомбере, купленной на свои честно заработанные. У меня в заднем кармане лежал коричневый конверт с суммой, которая казалась мне внушительной. У меня была банда. Так что я сказала: да, я могу позаботиться о себе. И искренне верила в это. Он посмотрел на меня долгим взглядом, вложил свою анкету и регистрационный журнал в светло-коричневую картонную папку с нашим адресом и убрал ее в свой пластиковый кейс.

Тогда я осмотрелась в задней кухне, взглянула на сушилку с одеждой, ссохшейся до состояния картона от долгого висения у огня, на занавеску под кухонной раковиной, которую никто не стирал после смерти мамы, на кучу барахла, лежащего на газете на желтой ламинированной столешнице. Два маленьких стула с сидениями, покрытыми красно-белой клетчатой тканью школьных платьев. На кухонную стойку, куда отец сажал меня среди ночи, чтобы накормить тостом со смальцем и согреть мои ноги в своих огромных красных ручищах. Я вдохнула воздух этого места и подумала: конечно, да, я могу переехать куда-нибудь. Почему нет?

Я поговорила с отцом. Спросила, собирается ли он обратиться в муниципалитет, чтобы переписать аренду на свое имя. Он ненавидел посещать места, где надо было что-то писать, и при этом еще кто-то стоял над душой. Ненавидел, когда его напрягали просьбой что-то сделать. Он потер нос и сказал: «Не парься, я тут кое-что устроил». И да, он действительно устроил. Просто меня это никак не касалось.

Пока я раскурочивала детские площадки, побухивая и приобретая дурную репутацию на работе из-за сквернословия и появления настолько пьяной, что от меня не было никакой пользы, он обхаживал новую женщину. В низкой продуктивности его точно нельзя было обвинить. Он не собирался переписывать аренду дома на себя или унижаться попытками заполнить нужные бланки. Он не собирался появляться дома в пятницу в шесть часов вечера, чтобы поговорить с мужиком из управляющей. Но он знал кое-кого, у которого был какой-то знакомый, который знал одну женщину старше его, вдову, которая умела готовить и вести хозяйство, у которой была приятная пенсия и нормально оформленная аренда, и она неплохо управлялась, хотя человеку с участком и несколькими курами было бы полезно иметь помощника, который мог бы заниматься мелким ремонтом. Ей, конечно, хотелось бы мужчину с машиной или хотя бы водительскими правами, но она уже была в возрасте, сын уехал в Новую Зеландию, и мужская рука в доме была бы весьма кстати. Я думаю, все обстояло примерно так. О какой-то внятной романтической истории речь здесь не идет. К тому же, ее сынуля, храни его Господь, находился на другой стороне земного шара и понятия не имел, в какую задницу она влезает.

Меня не пригласили на свадьбу. Я вообще узнала о ней в последний момент, когда утром собиралась на работу, и тут внезапно вышел он в костюме для похорон, и я сообразила, что кто-то умер, но я не знаю, кто. Что я пропустила?

Я спросила:

– Кого хоронят?

Он засмеялся и сказал: «Меня!», и я посмеялась вместе с ним, а потом переспросила:

– Нет, серьезно, кто умер?

– Твоя мать, Царствие ей небесное, – ответил он.

Я подумала: может, есть еще какой-то погребальный обряд, который проводят через год, какой-то дополнительный ритуал, о котором я не знала, и нужно ли мне теперь идти звонить на работу и брать выходной, но я слишком поздно опомнилась, сменщика бы мне попросту не нашли, и я потеряла бы всю дневную зарплату.

Я спросила:

– А мне обязательно идти? Мне переодеваться и собираться?

И он сказал:

– Нет, мы идем только в загс, будет подруга невесты как свидетельница. И Роб из клуба.

Но я все еще не понимала. Тогда он добавил:

– Ты, когда в следующий раз встретишь своего дружка из управляющей, можешь передать ему, что я съехал.

Мой дружок из управляющей. То есть я ему просто сообщила, что тот мужик приходил по поводу аренды, и теперь внезапно оказалась в лагере арендодателя, а папенька нас обоих перехитрил.

Он надел поверх костюма рабочую куртку, подхватил спортивную сумку и вышел. Его ключи остались на кухонной стойке рядом с задней дверью. Затем он вернулся и добавил: «Не трогай ничего в сарае. Я попрошу Роба подъехать за барахлом в выходные». Можно подумать, мне были нужны его голубиные клетки, инструменты, петушиные приблуды и все остальное говно, которое он там хранил. А затем он ушел.

Он даже не вымыл чашку и тарелку. До меня как-то не вполне дошло, что он свалил. У меня тряслись руки. Я думала, открою дверь – а он стоит там, с той стороны, скрестив руки, и выжидает, что же я буду делать. Но никакого следа его не было видно. В это время подъезжал только один автобус, и я должна была сесть на него, чтобы попасть на работу, но теперь поняла, что отец наверняка тоже на нем поедет, так что мне придется ждать следующего автобуса и опаздывать.

Я не хотела возвращаться домой после работы. Долго слонялась в парке, бухала, курила, в шутку задирала остальных таких же неудачников, с которыми мы пытались разобрать карусельку или цепи на детских качелях. Часов в одиннадцать я тихонько прокралась в дом. Но беспокоиться не стоило. Все было там, где он и оставил. Я вынесла мусор, подмела пол, протерла стол и сняла всю его одежду с сушилки, свернув ее и уложив в мусорный пакет, чтобы он мог забрать позже. Я вытащилась во двор к мусорным бакам около полуночи, и тут показалась Кэтлин в халате.

– Сматываешься? – спросила она.

– Что? Нет. Просто расхламляюсь. Прибраться немного решила.

– Значит, он ушел?

– Да. Свалил к какой-то женщине.

– Что ж, удачи ей. Просто… шторы были закрыты целый день, и никто не выходил во двор, а сборщик арендной платы приходит только когда появляется задолженность минимум за полгода. Тебе предлагать пожить у нас?

– Нет, спасибо, Кэтлин. У меня все в порядке.

Вот ей-богу. Нельзя ничего сделать в этом районе так, чтобы никто не узнал. Можно только жениться на вдове из другого района и свалить, не сказав никому ни слова. Я поняла тогда, что имел в виду отец, когда спрашивал, достаточно ли хорошо платят на фабрике и есть ли у меня парень. Он хотел знать, готова ли я действовать самостоятельно. Если у меня есть работа с зарплатой и мужчина, он больше не обязан заботиться обо мне. Он сможет уехать и обустроиться с новой женщиной.

Когда сборщик арендной платы пришел снова на той неделе, я не стала с ним общаться, и он оставил письмо. Через неделю я столкнулась с ним у задней двери.

– О, так вы все еще здесь? – сказал он.

– Да, а что?

– Похоже, у вас генеральная уборка, – сказал он, показывая на пакеты с мусором во дворе.

– Ага. Я же, видимо, не могу вписаться как ответственный арендатор, да?

– Сколько вам лет?

– Семнадцать.

– Определенно нет. На эти дома есть очередь ожидания. Семьи. Вам могут предоставить комнату в общежитии, если вы зарегистрируетесь как бездомная. Но вы вроде бы говорили, что вам есть куда пойти. Родственники?

– Точно. Родня моей матери. Я могу поехать к ним. Если захочу.

– Тогда я советую вам так и поступить. Вы готовы сдать ключи?

Я пожала плечами. Хотелось бы забрать мамин стол и стулья. Но мне некуда было их унести.

– Можно мне еще неделю?

– Хорошо. Я вернусь в следующую пятницу с документами. По поводу уборки не беспокойтесь. Мы заказываем контейнер для вывоза вещей. Стандартная процедура.

Отец отсутствовал уже две недели, и я все еще не знала, где он живет. Я отправилась в клуб и спросила у Роба, сказав, что отец просит меня привезти ему кое-какие вещи, а я потеряла адрес. Он мне не поверил. Он был свидетелем на свадьбе и знал, что меня не пригласили. Но он разорвал пополам бумажную подставку из-под пивной кружки, одолжил ручку у бармена и написал номер дома и улицу на мягком белом бумажном слое.

– Это в Типтоне. Но ты же и так знаешь, да?

– Да, они пригласили меня на барбекю в воскресенье.

– Ну да. – Он не понял, я всерьез говорю или иронизирую, да я и сама не была уверена.

Я поменялась сменами с коллегой и отправилась туда утром в среду. Отца не было дома. Я поняла, что попала по нужному адресу, как только та женщина чуть-чуть приоткрыла дверь, чтобы взглянуть, кто пришел, словно боясь незваных визитеров. И из двери потянуло. Завоняло. Волна запаха прошла прямо через нее. Руки, стиснутые крест-накрест на груди, сжатые пальцы, затхлый дух наглухо закрытых окон и готовящейся еды. Ее волосы были собраны на затылке так туго, что кожа на лбу натянулась. У нее были белые брови и бледная-бледная кожа с мелкими темными веснушками. Я предположила, что когда-то она была красавицей. Сейчас она выглядела истощенной, выгоревшей и испуганной.

Я вошла в ее гостиную и увидела на стене большую картинку, изображающую Иисуса с просвечивающим сквозь одежды сердцем, испускающим ярко-розовые и золотые лучи, как обычно дети рисуют солнце. Между рамками картины были вставлены небольшие бумажные иконки, а рядом висела фотография сына в выпускном костюме и стояла свеча в красном подсвечнике. К рамке фотографии сына было прислонено свежее фото с их свадьбы: отец, гордо выпятивший грудь и живот из костюма, запрокинув голову, и она в синем костюмчике и розовой кружевной блузке, накрашенная, оба слегка напряженно стоят на ступенях ЗАГСа под моросящим дождем. У него продуктовый талон в кармане, у нее живот, который нужно чем-то наполнять, и ни намека на ту святую жертвенность сияющего сердца, вот вообще ни намека. По идее, раз у нее везде висят такие картинки, то она должна была научиться находить, видеть того, у кого большое розово-золотое сердце, настолько яркое, что просвечивает сквозь одежду.

– Стефани, – сказала она, – твой отец рассказывал о тебе.

Однако она не смотрела мне в лицо, так что кто знает, что именно он ей сказал. К тому же никто не называл меня полным именем уже много лет. Я не могла ответить ей тем же, так что промолчала. Я даже не знала, как ее зовут.

– Как устроилась на новом месте? – спросила она.

– Великолепно, – сказала я. – Передайте ему, что все великолепно, но если он хочет что-то забрать из старого дома, у него есть время до следующей пятницы. Потом приедет контейнер от муниципалитета.

– Ох, вряд ли нам что-либо понадобится оттуда, – сказала она, словно речь шла о заразных вещах. – У меня есть все необходимое.

– Ладно, – сказала я. – Пойду.

И эта корова даже не предложила мне чаю или кофе. Открыла переднюю дверь и выглянула, беспокоясь, не увидит ли кто, как я вхожу и выхожу – вероятно, из страха, что какой-нибудь сосед спросит, кто я такая, или из опасения, что отец прознает, что она сделала или сказала в течение дня. О чем угодно. Я знала это чувство. Когда кажется, что все небезопасно. Что это касается любых действий или людей, с которыми ты встречаешься. Например, меня и моего дружка из управляющей компании. Ну, вы понимаете. Я гадала, рискнет ли она вообще рассказать ему, что я приходила. Он же обязательно найдет, к чему прицепиться. Например, предлагала ли она мне поесть? Чем она меня угостила? Или: ты, значит, раздаешь еду по своему усмотрению? А что осталось мне на ужин? Ты что, отрезала ей кусок торта? И хоть она это сделала, хоть нет – проблемы будут в любом случае.

Если бы у нее хватило ума, она бы не стала ему докладывать, но тогда, узнай он, что я заглядывала, он бы сказал: «Ты препятствуешь общению дочери со мной? Ты бы сама стала доверять женщине, которая всего лишь месяц как законная супруга, но уже становится между мужчиной и его собственной дочерью? Что, если бедной девушке нужна помощь? Ты пригласила ее на выходные? Ты даже не пригласила ее на выходные?» Или: «Ты влезла куда не звали и пригласила моего члена семьи, хотя это только мое личное дело – приглашать или не приглашать, и почему вообще ты себе это позволяешь, предварительно не посоветовавшись, как все нормальные люди, а? Нормальные люди!»

Я не знаю, зачем я вообще решила туда тащиться, если честно. Может, чтобы показать, что нашла его и могу, если пожелаю, заявиться в любое время и сказать его новой жене, что мне негде жить. Или чтобы увидеть выражение ее лица, когда она столкнется с фактом, что только что вышла замуж за человека, который бросил свою несовершеннолетнюю дочь, выставил ее на улицу и даже не пригласил на свадьбу. Я не знаю, была ли она такой испуганной и нервной до замужества, выбрал ли он ее за это качество, или сам довел женщину до такого состояния за считанные недели. В любом случае, она ничем не могла мне сейчас помочь.