– Я сам вынес себе приговор, – говорит Риверс с раскаянием, вынимая из кармана шесть протухших яиц, которые он унес с собой, чтобы их не подсунули под видом свежих каким-нибудь другим ничего не подозревающим путешественникам.

Дело происходит уже несколько часов спустя после неудачной попытки позавтракать в Ломене. Они отрясли его прах от ног своих и уныло побрели вдоль дороги, очарования которой даже не замечали, через длинную, растянувшуюся деревню, чьи остроконечные крыши и общая живописность возбуждали в них одно только негодование, в Лох-Мюле, куда по излишней доверчивости отослали свой экипаж. Спустившись по пологому склону, они обнаружили у его подножия мельницу, уютно расположившуюся у бойкого ручья. Мельничиха вынесла им отличное молоко, кофе, пироги и яйца – безупречно, безукоризненно свежие. Они съели все это, сидя за столом, накрытым белой как снег скатертью, под шум воды, сбегавшей с мельничных колес, и щебетанье птиц.

Под предлогом осмотра плотины, но на самом деле лишь подгоняемые жаждой уединения, которая овладевает такими счастливыми глупцами (пусть даже для того, чтобы просто сказать друг другу: «Сколько пыли!» или «Сколько мух!»), Белинда и Риверс оставили своих спутников и теперь стоят бок о бок у самой кромки воды.

– Они, быть может, простили бы мне телятину, – говорит Риверс, задумчиво глядя на яйца, которые держит в руке, собираясь мстительно швырнуть их одно за другим через поток.

– Никогда! – решительно возражает Белинда.

– Но именно эти яйца нанесли мне coup de grâce[40]! – прибавляет молодой человек, яростно прицеливаясь последним яйцом в противоположную скалу, о которую оно разбивается с глухим треском. – Я думаю, что они больше никогда не согласятся ехать с нами за город.

– Никогда! – повторяет Белинда с еще большей энергией. – Я уверена, что на их месте тоже не согласилась бы.

– В таком случае, – поспешно замечает Риверс, глядя в сторону, – в следующий раз нам придется отправиться вдвоем.

Это самые смелые слова, какие он до сих пор дерзал говорить Белинде, и голос его дрожит – то ли от страха за свою смелость, то ли от картины, возникшей в его воображении. Какая картина! Целый длинный летний день, проведенный с нею вдвоем! День, когда он мог бы не сводить с нее глаз; когда он испросил бы позволения лечь у ее ног, рвал бы для нее цветы и мягкие травы, считал бы ее ресницы и каждый нежный вздох; и, возможно, в самом конце дня, если бы он вел себя очень пристойно, а она была бы в покладистом настроении – он вынужден признать, что его возлюбленная не всегда бывает таковой, – она позволила бы ему поцеловать свою изящную белую руку – один раз, всего только один раз! Ему уже чудится прикосновение губ к этой прохладной атласной коже, как вдруг ее ответ разрушает весь его карточный домик.

– Велика вероятность! – отрывисто бросает Белинда, также отворачивая голову, но в противоположную от него сторону.

– Вам, конечно, это бы не понравилось? – говорит Риверс упавшим голосом, но с легкой вопросительной ноткой.

Ей бы не понравилось! Белинда чуть не смеется в душе. Неужели он не догадывается, что она отвернулась от него только потому, что боится, чтобы он не прочитал на ее лице волнение и радость от одного только предположения провести с ним целый день? Но ему следовало бы быть гораздо проницательнее или гораздо самонадеяннее, чтобы вывести это заключение из ее резких, насмешливых слов.

– Я никогда не теряю времени, – продолжает она холодно, – на размышления о том, понравилось бы мне или нет то, что совершенно исключено.

Повисает молчание. Риверс чувствует себя так, словно на него вылили ведро ледяной воды, которая теперь стекает ему за шиворот. Белинда и сама с горькой досадой прислушивается к неприятному тону своего голоса. Почему она никак не может уловить настоящее juste milieu[41] между холодностью и дружеской любезностью? Отчего сердце ее бьется так горячо, в то время как слова ее холодны как лед? Глаза ее, избегая укоризненного взгляда спутника, смотрят на другой берег бегущего ручья, где скалы уходят вертикально вверх, а из их расщелин растут тонкие елочки и изящные березы.

– Какая вы жестокая! – говорит молодой человек тихим голосом, не будучи в силах скрыть свою досаду.

– Жестокая? – повторяет она, поднеся руку к лицу и осторожно сжимая пальцами дрожащую нижнюю губу. – Да, мне это часто говорили. Я думаю даже, – прибавляет она после минутного молчания, – что мне надоело это слышать.

– Вам надоело быть такой? – спрашивает Риверс еще тише.

Вместо ответа Белинда отходит от него и направляется к другой паре путешественников с такой поспешностью, точно за ней гонится разъяренный бык. Риверс следует за ней с отчаянием в сердце – тем чувством, которое возникает у влюбленных от неласкового взгляда и пропадает от улыбки предмета своей страсти. Он с тоской думает, что теперь ему придется искупать свой опрометчивый поступок полудюжиной осторожных шагов назад.

Но судьба милостивее к нему, нежели он того ожидал. Профессор и Сара, оказывается, задремали. О кофе вообще-то говорят, что этот напиток прогоняет сон, но в данном случае благодаря усталости, досаде и скуке он произвел обратное действие. Голова профессора склонилась на грудь – поза неудачная для всякого, кто уже вышел из розового детства; жилы на его лбу напряглись, длинный нос побагровел, а нижняя губа оттопырилась. Ясно, что сон захватил профессора врасплох, вопреки его правилам и санитарным принципам. С другой стороны, Сара, очевидно, сознательно решила, что сон – лучшее средство пережить столь скучные минуты жизни, какие выпали на ее долю. Ноги ее старательно закутаны шалью и протянуты на соседний стул; затылок покоится на легком пальто, свернутом в виде подушки, а голова так запрокинута назад, что дает легкую возможность перерезать ее прелестное белое горло.

Улыбка появляется на лице Белинды.

– Жалко было бы помешать им, – шепчет она.

– Ужасно жалко! – охотно подтверждает Риверс. – Не лучше ли нам, – заговаривает он с робостью, вызванной недавним отпором, – уйти подальше, чтобы не разбудить их?

Белинда глядит сначала на мельницу, потом, смягчившись, на своего спутника.

– Как вы думаете, есть ли за мельницей тропинка? – спрашивает она с напускной скромностью.

Они проходят мимо шумной мельницы, дружески кивая осыпанному мукой мельнику. Неспешно бредут по речному берегу; над их счастливыми головами высятся скалы – вовсе не грозные и не величественные, и уж точно не огромные и нависшие, но в их расщелинах колышутся нежная трава и желтые лакфиоли, превращая каждый выступ и каждую щелку в крошечное подобие сада. С другой стороны резвится речушка, а за ней – снова скалы, снова трава, солнце и цветы, плакучие березы и стройные сосны. С каждым шагом, уводящим их от мельницы, Риверс приободряется.

– Я надеюсь, в интересах профессора Форта, – говорит он, посмеиваясь, – что он проснется первым. Если мисс Черчилль проснется раньше и увидит его таким, каким мы его сейчас видели, его шансы не будут стоить и ломаного гроша!

– А я уверена: они не стоят ни гроша, кто бы ни проснулся первым, – отвечает Белинда зловещим тоном.

Пройдя еще несколько шагов, они садятся, хотя и не устали. В конце концов, это не так уж и непохоже на мечту Риверса – ту самую, которую она столь презрительно отвергла. И когда Белинда заговаривает, она не разрушает иллюзию: голос ее звучит мягко, почти извиняясь.

– Я хочу кое-что объяснить вам, если вы согласны меня выслушать.

Если он согласен ее выслушать! Если бы он мог когда-либо подумать, что его идол говорит вздор, то подумал бы это теперь. Если он согласен ее выслушать! Он, который, если она за обедом просит его передать соль, внимает ей с таким благоговейным восторгом, словно это поют небесные сферы.

– Разве я когда-нибудь не слушаю, когда вы говорите? – спрашивает Риверс с робкой иронией.

Он опирается локтем о мягкий дерн, подперев голову правой рукой – это позволяет ему стать на добрых полтора дюйма ближе к ней (что само по себе уже немалое достижение), – и теперь с неторопливым упоением – неудобство позы не должно омрачать столь высокое наслаждение – любуется поворотом ее головы, ее белой шеей, не боясь более, что глаза-буравчики Сары с насмешкой пронзят его насквозь.

– Я знаю, – продолжает Белинда, сидя очень прямо и застенчиво глядя в сторону, – я сознаю, что принимала комплименты, которые вы мне говорили, – маленькие, безобидные, ничего не значащие комплименты, – она вспыхнула, испугавшись, как бы молодой человек не подумал, будто она придает этим мелочам слишком большое значение, – очень неловко! Даже угрюмо! Но это происходит только оттого, что я к ним не привыкла.

– Не привыкли к комплиментам? – повторяет Риверс тоном глубочайшего удивления. Он, который в ее присутствии только и делает, что прикусывает язык, чтобы тот не разразился безудержными восторгами, и который не может поверить, что все остальные смертные не испытывают тех же мук, что и он!

Белинда качает головой.

– Нет, не привыкла, – задумчиво подтверждает она, глядя на украшенный цветами берег ручья. – Полагаю, это довольно редкий случай. Может быть, все дело в моей неприступной манере поведения!

– Но зачем же тогда, во имя всего святого, вам эта неприступная манера? – вопрошает молодой человек, испытывая новый взрыв удивления.

Даже он, столь ее боготворящий, не может опровергнуть сказанного; а между тем этот факт совершенно не вяжется с ее прелестной внешностью. Неприступность при такой прелестной фигуре, таких хорошеньких ушках, такой белой шейке, таких красивых завитках волос на затылке! Она носит высокую прическу и часто поворачивается к нему спиной, поэтому он имел много случаев разглядеть ее шею и затылок.

– А почему у меня такой большой нос? – спрашивает она не без юмора, пожимая плечами. – С тем же успехом вы могли бы спросить и об этом! Это несчастье, с которым я родилась!

И так как Риверс ничего не отвечает – бедняга по уши погряз в безнадежной серьезности собственной страсти и лишь исподволь обжигает ее предмет приглушенным пламенем своих молчаливых взглядов, – девушка снова делается застенчива и серьезна.

– Это несчастье bona fide[42], – говорит она, слегка качая головой. – Я вовсе не желаю выглядеть неприступной. Мне кажется, что я желала бы нравиться так же, как и всякая другая; я даже признаюсь вам (с нервным, коротким смехом), что мне было бы приятно слышать, входя в гостиную, гул восхищения! Нет, нет! – внезапно меняет она тон, с предостерегающим жестом вытягивая обе руки в его сторону. – Не вздумайте говорить, что так оно и есть! Если вы это скажете, я сейчас же вернусь на мельницу!

– Вряд ли в этом есть смысл, – сухо замечает молодой человек. – Вы могли бы потерпеть мои неловкие комплименты – хотя бы в этот раз. Кстати говоря, я и не думал в тот момент льстить вам – раз уж это, как вы говорите, наш последний раз.

Белинда мучительно краснеет при мысли, что хотела предотвратить лесть, которую ей вовсе не собирались говорить; но старается скрыть это под маской беззаботности.

– Быть может, и не в последний раз, – весело отвечает она. – У нас всегда есть одно средство: мы можем пригласить мисс Уотсон стать нашей дуэньей. Я еще не слыхивала, чтобы она когда-нибудь отказалась ехать с кем угодно и куда угодно.

Риверс смеется, но тотчас же замечает с задумчивой серьезностью:

– Уж лучше с ней, чем совсем никак.

– И кроме того, она получит возможность продолжить тот допрос, которому она подвергла вас на днях. Например, задать еще несколько бесцеремонных вопросов о ваших предках, общественном положении и прочем.

– Я буду очень рад ответить на все ее вопросы, но боюсь, что она уже выжала из меня все соки. Я, кажется, все рассказал ей. Ведь я сказал ей, что только что окончил Оксбридж?

Белинда качает головой.

– Нет, вы ей этого не сказали, потому что в противном случае она не преминула бы спросить: не провалились ли вы на экзаменах, или уверены ли вы в том, что вас оттуда не выгнали?

– Что мы живем в Йоркшире? – продолжает Риверс, потирая рукой лоб для освежения памяти. – Что нас шестеро в семье и что отец мой – заводчик-металлург?

– Металлург? – повторяет Белинда с внезапным оживлением, перестав теребить зонтик. – Нет, конечно, вы ей этого не говорили. Так, значит, он заводчик?

– Да, – отвечает он, – заводчик. А кем вы его себе представляли?

Но это такой вопрос, на который девушка не считает возможным ответить. Может ли она сообщить ему унизительные предположения Сары и свою собственную радость по поводу их необоснованности? Итак, он заводчик! Да ведь в этой отрасли и рождаются финансовые магнаты! Поэтому она замечает только, слегка запинаясь:

– О, я… я просто не знала!.. Я и понятия не имела!

– Остается надеяться, – говорит Риверс, приподнимаясь на локте с гордым и воодушевленным видом, – что мисс Уотсон не заставит меня вспоминать об отце, потому что это тема, на которую я могу говорить до бесконечности.

– Вот как? – откликается Белинда, а сама в душе уже представляет, как сможет предъявить Саре это триумфальное опровержение ее подозрений. Сразу, как только они вернутся домой.

– Я знаю, что хвастаться некоторыми вещами не стоит, – продолжает юноша, и его любовное томление на миг исчезает, уступая место гордому блеску в глазах, – но если и есть на свете человек, заслуживающий глубокого уважения, так это мой отец!

– Вот как? – теперь Белинда слушает с живейшим интересом.

– Если кто и вел отчаянную, тяжелую борьбу за место под солнцем, так это он!

В сердце Белинды шевельнулось легкое опасение. «Тяжелую борьбу»! Ясно: значит, он выбился из низов.

– Начать с того, что он вступил в жизнь без гроша в кармане!

Опасение перерастает в настоящую тревогу. Сейчас он скажет, что его почтенный отец подметал склады! Что ж, спохватывается она, это делает ему честь, а Саре об этом знать вовсе не обязательно.

– Мой дед промотал почти все состояние на скачках, – невинно продолжает Риверс.

Настроение Белинды взлетает, как столбик ртути. И хотя промотать наследство детей на ипподроме – куда больший моральный грех, чем честно зарабатывать на хлеб, орудуя метлой, – такова сила общественного мнения, Белинда испытывает облегчение от того, что дед ее возлюбленного все же из первых, а не вторых.

– И отцу не на что было рассчитывать, кроме доли младшего сына в бабушкином наследстве; но он и тут пожертвовал ее братьям и вышел в мир без единого пенни! Представляете, каково ему пришлось, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки? Годами он вкалывал, как… как простой работяга. Бедный мой старик! Как подумаю, какая юность была у него и какая у меня!

Молодой человек умолкает, охваченный искренним чувством; глаза его горят, лицо раскраснелось. А Белинда, с нежностью думая о том, как идет ему этот благородный порыв, хранит сочувственное молчание.

– И теперь, – продолжает Риверс со вздохом, – когда мы надеялись, что он наконец выбрался на спокойную воду и сможет перевести дух и хоть немного пожить в свое удовольствие, начался этот кризис в металлургии… Впрочем, – былая робость юноши мгновенно возвращается при мысли о том, что, углубившись в эту тему, он проявляет эгоизм по отношению к своей спутнице, – я не знаю, зачем докучаю вам всей этой историей!

– А я не знаю, почему бы вам и не докучать, – мягко отвечает Белинда.

О, если бы она всегда говорила таким мягким, ласковым тоном! Видя ее такой кроткой, доступной, человечной, Риверс снова преисполняется надежды. Он будет последним трусом, заслуживающим того, чтобы потерять ее навсегда, если не ухватится сейчас за эту возможность.

– Я надеюсь, – говорит Риверс, не осмеливаясь, впрочем, прямо взглянуть в глаза Белинды и тайком касаясь края ленты на ее платье, чтобы придать себе мужества, – я надеюсь… – голос его дрожит, – что когда-нибудь вы познакомитесь с моим отцом.

– Вы думаете? – коротко отвечает она.

Внезапно Белинда снова чувствует какое-то оцепенение. Сердце ее бьется так же сильно, как и у него; ей очень хотелось бы выслушать то, что молодому человеку так хочется ей высказать, но ее сухой тон и равнодушное лицо – на самом деле лишь плод дикой застенчивости, с которой она не в силах совладать, так же как и с током крови в своих жилах, – заставляют того думать, что этими словами он преступил отведенные ему границы.

Риверс умолкает с чувством горячей обиды и унижения. Затем, подумав, что не стоит отказываться от своего намерения при первой же неудаче, и черпая мужество в тех словах, которыми его возлюбленная объясняла ему свою неприступную манеру, решается сделать еще одну попытку.

– Я бы желал, – говорит он (при этом он невольно отодвинулся от нее на полшага, и в его тоне меньше сердечности и больше опасения, чем прежде), – мне бы очень хотелось, чтобы вы познакомились со всей моей родней.

– Неужели? – сухо спрашивает она. Усилие, которое она делает, чтобы придать твердость голосу, сильное волнение, которое ею владеет, – все это придает резкость и даже некоторую жесткость ее голосу. И в довершение всего она произносит с невежливым, натянутым смешком: – Боюсь, это маловероятно!

Наступает мертвая тишина. Риверс сидит, безучастно глядя на ручей. Теперь-то уже он наверняка преступил отведенные ему границы! О, если бы в критические моменты, выпадающие в жизни влюбленных мужчин и женщин, рядом нашелся посредник-толкователь! Но его никогда нет!

В продолжение целых пяти минут река шумно течет мимо и зяблики пронзительно поют, но человеческий голос не врывается в их концерт. Наконец Белинда, с угрызением совести поглядывавшая на суровый и меланхоличный профиль своего возлюбленного, застенчиво пытается умилостивить его:

– Сколько у вас сестер? – мягко спрашивает она.

– Две, – отвечает он коротко и не гляди на нее, – но, – прибавляет он с принужденной улыбкой, – я уже достаточно, кажется, надоедал вам сегодня рассказами о своем семействе.

Белинда слишком задета, чтобы отвечать, и разговор, который до тех пор лился с такой же легкостью, как река или рулады жаворонка, совсем прекращается. Скалы вдоль воды уже отбрасывают длинные тени. Лучи солнца падают теперь не вертикально, а ложатся косыми снопами на воду и покрытые золотыми звездами одуванчиков лужайки.

– Должно быть, уже поздно, – говорит Белинда неохотно, переводя взгляд с бегущих искр потока на лицо спутника, – не лучше ли нам вернуться назад?

Она надеялась, что Риверс будет протестовать, попросит продлить еще на несколько минут их одиночество. Но ничего подобного не происходит. Он не выказывает ни малейшего возражения; напротив, немедленно встает с места и изъявляет готовность за ней следовать. Молча они возвращаются на мельницу.