Увы, это оказалась чистая правда. Сара еще не успела договорить, как уже дверь отворяется и перед ними предстает красное лицо с седоватой бахромой волос на лбу и клетчатое черно-белое платье, которого все они с таким трепетом ожидали.

– Принимаете гостей? – гремит луженая глотка, и особа, обладающая этим органом, входит, не дожидаясь ответа на свой вопрос. – Все живы-здоровы?

– Мы все живы, – мрачно отвечает Сара, еще небрежнее подавая ей руку, чем перед тем Риверсу. – Что же касается «здоровы»…

– Почему вы сидите в потемках? Почему все шторы у вас опущены? – задыхаясь, перебивает незваная гостья, не в силах более сдерживать любопытство, которое душило ее все время, пока она поднималась по высокой каменной лестнице.

Наступает момент оцепенелого безмолвия, так как в умах присутствующих холодной вспышкой проносится мысль, что они перехитрили самих себя.

– Я случайно взглянула на окна, проходя мимо, – продолжает мисс Уотсон, – и увидела, что все шторы опущены. Я подумала, что разумнее будет немедленно выяснить причину; но не могла добиться удовлетворительного ответа от вашего пажа; Томми, кажется, его зовут. Я немного поговорила с ним на лестнице, пока шла сюда; не кажется ли вам, что он не слишком-то сообразителен, этот Томми?

– Мы нарочно взяли его из приюта для идиотов, чтобы меньше платить, – серьезно отвечает Сара; и Риверс, как ни был он одурманен любовью, разражается громким хохотом.

– Бабушка здорова?

– Вы, полагаю, думаете, что она умерла и что поэтому у нас шторы опущены? – иронично замечает Сара. – Благодарю, она вполне здорова, но еще не вставала. Видите ли, сейчас еще довольно ранний час!

При этом косвенном намеке Риверс вздрагивает. Разве он не относится в равной мере и к нему? Но на ту, в кого этот намек метил, слова не производят ровным счетом никакого впечатления.

– Из Англии нет дурных вестей, а?

– Нет.

– Я уж боялась, – и глаза ее вопросительно обегают всех присутствующих, – видя, что шторы опущены, не получили ли вы известия о смерти кого-нибудь из родственников. Нет? Прекрасно, так почему же все шторы опущены?

Минутное молчание. Какой вопрос может быть проще и одновременно сложнее? Наконец Сара сухо произносит:

– Во всяком случае, теперь уже нет причины не поднять их. Мистер Риверс, пожалуйста, поднимите шторы!

Мистер Риверс повинуется. Дома на противоположной стороне улицы снова делаются видны, и сумрак рассеивается.

– Я так рада случаю познакомиться с вами, мистер Риверс! – говорит мисс Уотсон, идя за ним к окну и радушно протягивая свою большую руку. – Как только я услышала вашу фамилию, так мне страшно захотелось узнать, из каких вы Риверсов? Я знаю так много Риверсов. Я уверена, что знакома со всей вашей родней! Из каких именно Риверсов вы будете?

Молодой человек поворачивается к ней, все еще держа в руках шнурок от шторы, лицо у него становится почти столь же красным, как и у нее, хотя это краска совсем иного свойства.

– Довольно каверзный вопрос, не так ли? – произносит он со смущенным смехом, причем обычная для англичанина неохота говорить о себе самом усиливается сейчас стократно от сознания того, что Белинда жадно прислушивается. – Как могу я описывать самого себя?

– Все реки[35] текут в море, но море от этого не переполняется![36] – замечает Сара легкомысленно, и Риверс, видимо, задет. Никто из нас, как бы мудр, добр и скромен он ни был, не любит, чтобы подшучивали над его фамилией.

– Я знаю лорда Риверса, – продолжает мисс Уотсон, неумолимо сверля его взглядом. – По крайней мере, я могу сказать, что знаю его; мы как-то жили в одном отеле в Каире две ночи подряд; и хотя близко не общались, так как он не обедал за табльдотом, но между людьми, пребывающими в одном отеле, устанавливается своего рода масонское братство! Как поживает лорд Риверс? Он здоров? Приедет ли сюда?

– Не имею ни малейшего понятия, – отвечает Риверс резко. – Он мне вовсе не родня.

– Ах! Значит (с просветленным взглядом), вы из других Риверсов. Из тех, что Стьюкли-Риверс – семья сэра Эдварда Риверса. Скажите мне поскорей, который вы из братьев? Я всегда в них путаюсь! Вы Хамфри или Рандульфус? Или один из самых младших?

– Я и не Хамфри, и не Рандульфус, и не один из младших братьев, – отвечает угрюмо Риверс, причем его юношеское, обычно доброе и всегда красивое лицо становится угрожающим под этим несносным допросом. – Я вовсе не родня сэру Эдварду Риверсу и никогда не слыхивал ни о каких Стьюкли.

– Ну, в таком случае я в полном замешательстве! – отвечает его мучительница.

Но поскольку она продолжает сверлить его взглядом, явно не собираясь отступать, пока не добьется хоть какого-то ответа, ему приходится выкручиваться.

– Право, я и сам не знаю, из каких мы Риверсов! – произносит он робким голосом, глядя в окно так, словно подумывает о побеге. – Нас много, мы из Йоркшира, а мой отец занимается коммерцией!

Так как он стоит спиной к комнате, а у него нет на затылке глаз, как у Сары, то она, вероятно, считает себя вправе приставить ладонь к губам наподобие рупора и беззвучно проартикулировать для сестры: «Ис-кус-ствен-ные у-доб-ре-ни-я!» По крайней мере, именно так она и поступает.

* * *

– Господи, неужели она в самом деле ушла! – говорит Сара полчаса спустя, отходя от окна после осторожной рекогносцировки и с облегчением переводя дух. – К счастью, мимо проходили Грины, и она набросилась на них с тыла, так что им было не спастись. Обычно у нее есть привычка делать вид, будто она забыла зонтик, и возвращаться, чтобы подслушать, что о ней говорят.

– Удивительно, что она до сих пор не излечилась от этого, – замечает Белинда серьезно, – ведь она вряд ли когда-либо слышала о себе хоть что-то хорошее.

– Надежда всегда торжествует над опытом![37] – отвечает Сара. – Ну что ж, – продолжает она, весело взглядывая на Риверса, – приятно, по крайней мере, знать, что она наконец-то окончательно выяснила, из каких вы Риверсов!

– Вернее сказать, выяснилось, к каким Риверсам я не принадлежу, – сухо отвечает он, – а это не совсем одно и то же.

– И не Хамфри, и не Рандульфус – какое, в самом деле, несчастье! – замечает Белинда со счастливой застенчивой и несколько поддразнивающей улыбкой.

– Однако хотела бы я в самом деле узнать, как вас величают по имени? – вмешивается Сара. – Вылезай, Слатти, она ушла! – зовет она свою любимицу. – Слатти всегда забивается под бюро, когда приходит мисс Уотсон; она ее просто ненавидит! Я пыталась было приучить ее кусать мисс Уотсон за ноги, но благородное животное до такого не опускается. Ну-с, так как же вас называют?

– А как вы думаете? – весело отвечает Риверс; сердце его дико бьется от той робкой улыбки, которой только что удостоила его дорогая леди. – Как меня зовут, по вашему мнению?

– Вы могли бы быть Артуром, – говорит Сара, держа Слатти на коленях и меряя Риверса внимательным взглядом с головы до ног. – Не вижу также причины, почему бы вам не быть Реджинальдом; нет также основания особенно жаловаться на судьбу, если вас зовут Гай.

– Мимо! Всё мимо! – чеканит Риверс, выдерживая ее взгляд с невозмутимым хладнокровием и даже отвечая ей таким же жестким, холодным взглядом. – Вы за сто миль от истины. А вы, – и тон его сразу становится благоговейным, а смелые глаза затуманиваются и делаются застенчивыми, – как вы думаете?

– Постараюсь угадать сразу, – весело отвечает она. – Вас зовут Дэвид!

– Дэвид! – повторяет Сара презрительно. – Почему бы уже прямо не Голиаф?

Но Риверс, в экстазе от проницательности своей возлюбленной, восклицает:

– Как вы догадались? Как вы узнали? Я вам не говорил своего имени!

– О нет, это не догадка, я прочитала ваше имя – помните, вы сидели впереди нас на скамейке в прошлое воскресенье – на заглавном листе вашего молитвенника!

Белинда краснеет, как китайская роза, делая это признание, доказывавшее, что она рассеянно молилась в церкви и была занята посторонними предметами.

– Дэвид! – повторяет Сара с сильным сомнением в голосе. – Гм!

– Это наше фамильное имя, – объясняет он, – то есть со стороны моей матери.

Наступает минутное молчание. В первый и последний раз в своей жизни Сара жалеет, что мисс Уотсон ушла, так как она наверняка спросила бы, из какой семьи его мать. Но так как у самой у нее не хватает на это духу, то сей факт остается покрытым таким же мраком неизвестности, как и характер торговых предприятий его отца.

– Ну, я думаю, мне пора уходить, – говорит молодой человек, тяжело вздыхая и неохотно спуская с колен Слатти. (Слатти любит его; он открыл на ее нежной спинке как раз то местечко, которое следует почесать, и она, изменив Саре, вскочила на его колени, хотя обычно очень невысокого мнения о мужских коленях, находя их жесткими и неуютными.) – Боюсь, что я и так уже изрядно надоел вам.

Он умолкает, бросая тоскующий взгляд на Белинду, которая сидит с опущенной головой. Но ни одна из девушек не возражает ему: одна – потому что в душе страстно желает, чтобы он остался, другая – потому что столь же горячо желает его ухода. Риверс нехотя бредет к двери, но вдруг останавливается.

– А… а как же Везенштайн? – с отчаянием восклицает он.

– Ну вот еще! – отвечает Сара капризно. – Разве вы не слышали, как мы призывали при мисс Уотсон всех богов в свидетели, что так утомлены поездкой в Морицбург, что не в состоянии пальцем пошевелить?

– Я слышал только, что это говорили вы, – дерзко говорит он, сделав выразительное ударение на местоимении.

– Ну так предупреждаю вас, – грозит Сара пальцем, – что заткну уши, если вы еще раз упомянете про Везенштайн.

– Есть и другие места, кроме Везенштайна, – настаивает он. Есть в фигуре Белинды – не в ее словах, конечно, потому что она молчит, но, быть может, в том неестественном рвении, с каким она вяжет, – что-то придающее ему мужества настаивать.

– Разумеется, – капризным тоном замечает Сара, – Тарандт, например?

– Нет, не Тарандт; есть другие места, кроме Тарандта. Лох-Мюле[38], например; вы видели когда-нибудь Лох-Мюле?

– Нет, – раздраженным тоном говорит Сара, – и смею надеяться, что никогда не увижу. Зачем нам вообще куда-то ехать? – продолжает она, зарываясь недовольным лицом в диванную подушку. – Оставьте меня в покое, дайте мне отдохнуть; у меня нет ни малейшего желания куда-либо ехать.

– А вы всегда делаете только то, что вам хочется? – спрашивает Риверс с вызовом, глядя с крайней неприязнью на ее хорошенькую фигурку. Ему она вовсе не кажется прелестной.

– Всегда, если только могу, – отвечает она, поднимая голову, удивленная и слегка раздосадованная его тоном. – А вы нет?

Риверс сухо смеется.

– Конечно, когда могу, но в большой семье это не всегда бывает возможно.

– В большой семье… – повторяет она. – У вас большая семья?

– Это зависит от того, что вы называете большой. Нас шестеро.

– Пять, по-моему, лишних, – быстро возражает она. – А вы, позвольте, который по счету – третий или четвертый брат?

– Я – первый.

– Ты, кажется, решила брать пример с мисс Уотсон? – строго замечает Белинда, впервые вмешиваясь в разговор.

– Да, кажется, – отвечает та спокойно. – Если угодно, мы заключим такой договор: я не буду больше задавать вам вопросов, а вы дадите мне обещание не заговаривать больше ни о каких прогулках, хотите?

Говоря это, Сара снова и уже на этот раз окончательно прячет голову в подушки, а так как Белинда не прибавляет больше ни слова, то гость вынужден наконец уйти.

С минуту после того, как он исчез, Белинда продолжала вязать с азартом, щеки ее рдеют, а в сердце идет жестокая борьба между любовью и гордостью. В первый раз в жизни гордость ее оказывается побежденной. Она бросает свой чулок и бежит к двери.

– Мистер Риверс! – зовет она дрожащим голосом. – Мистер Риверс!

Должно быть, он очень медленно сходил с лестницы, потому что еще не дошел до входной двери.

– Да? – отвечает он, затаив дыхание.

– Ничего… – говорит она, снова охваченная застенчивостью и трепеща под его исполненным пылкого ожидания взглядом. – Я хотела только сказать вам, что… что это не моя вина; что я, со своей стороны, очень бы хотела поехать в Лох-Мюле.

– Так почему же, ради всего святого, ты не могла сказать этого раньше? – спрашивает Сара, «длинные» уши которой снова сослужили ей важную службу.

– Я очень жалею, – прибавляет она задумчиво чуть позже, когда он ушел, на этот раз ликующий, спеша устроить прогулку, – что его зовут Дэвид. Я боюсь, что это плохой знак; простолюдины так любят использовать библейские имена.

* * *

Солнце стоит уже высоко в небе и посылает на землю теплые мягкие лучи; западный ветер, напоенный свежестью ночного дождя, обдувает плодовые сады; селения точно потонули в белых цветах; громадные грушевые деревья как будто гнутся под их тяжестью. Вдоль дорог тянутся белые арки цветущей вишни; лошади ступают по ковру из опавших лепестков, словно во время пышного свадебного шествия. Белинда разрешила Риверсу, сидящему в коляске напротив нее, держать над ней зонтик. Мудрено ли после этого, что молодой человек позабыл, что уже скоро три часа пополудни и в это время большинство людей уже сыты, а он и его компания все еще остаются голодными? Но они этого не забывают. За последние полторы мили он был засыпан сердитыми вопросами насчет того: знает ли кучер дорогу; и далеко ли еще ехать; да и есть ли там, куда они едут, отель, и уверен ли он, что такое место, как Ломен[39] (они должны завтракать в Ломене), вообще существует?

– Я полагаю, – говорит наконец профессор, надевая очки, чтобы взглянуть на юношу убийственно-пристальным взглядом, – я полагаю, вы сознаёте, что вся ответственность за эту экскурсию лежит на вас?

– Да, сознаю, – отвечает Риверс, невнимательно и мечтательно.

Белинда только что соизволила принять от него ветку вишни, всю покрытую белыми цветами, и осторожно машет ею, чтобы прогнать надоедливых летних мух.

У профессора есть пять причин быть не в духе, а для большинства людей довольно бывает и одной. Во-первых, он вовсе не желал ехать; во-вторых, боится усиления простуды, подхваченной им еще в Морицбурге; в-третьих, он терпеть не может сидеть спиной к лошадям – и его поклонники и поклонницы обычно и не допускают этого, – но в настоящем случае никто не подумал предложить ему сесть на противоположной скамейке; в-четвертых, пищеварение у него такое капризное, что не позволяет никакой неправильности в еде; в-пятых и в-последних, Сара три раза явно притворилась, что не слышит того, что он ей говорит, и раздраженно попросила его подвинуться и не толкать ее. Он не знал, что Сара была еще злее его, если только такое возможно.

Тихие нежные слова, которые ветер доносит до Сары, но которые предназначены не ей; пылкий взор серых больших глаз, которые она случайно встречает и которые немедленно при взгляде на нее теряют весь свой жар; пыль, потому что, несмотря на ночной дождь, дорога пылит; ощущение физического голода, не скрашиваемое польщенным самолюбием и не согретое страстью, – все это привело ее к тому времени, когда коляска останавливается наконец у дверей простого, но не лишенного претензий отеля, в такое гневное состояние духа, перед которым бледнело раздражение ее жениха.

– Какие они оба сердитые! – говорит Риверс, заметив наконец этот достаточно очевидный факт и с блаженным удивлением глядя им вслед, между тем как профессор спешил в отель заказать завтрак, а Сара едва поспевала за ним.

– И какие жадные! – прибавляет Белинда.

Охарактеризовав таким спокойным манером пороки своих спутников, они уходят бродить по узкой садовой тропинке, где на песчаной кайме весело растут лакфиоли и анютины глазки с кошачьими мордочками, и совершенно о них забывают. Но надолго их в покое не оставляют: из раскрытых дверей отеля доносится недовольный голос профессора, чье раздражение заметно обострилось за последние пять минут:

– Мне казалось, мистер Риверс, вы говорили нам, что здесь есть приличный отель?

– А разве нет? – вопрошает рассеянно молодой человек.

Он только что сорвал ветку шиповника для своей возлюбленной и обрывает на ней шипы, приспосабливая ее для нежной руки.

– Полагаю, – продолжает голос, – что вряд ли можно назвать приличным отель, в котором нельзя достать никаких овощей, даже картофеля!

– Конечно, нельзя, – безмятежно соглашается Риверс, весело указывающий своей спутнице на крапивницу, раскрывающую причудливые крылья на темном цветочном личике анютиных глазок. – Не правда ли, какая хорошенькая? Это первая крапивница, которую я видел нынешней весной.

– И где, – продолжает голос с усиливающимся раздражением, – нельзя достать решительно ничего съестного, кроме телятины.

– Кроме телятины? – повторяет Риверс, делая над собой усилие, чтобы казаться заинтересованным. – Неужели? Но разве это такая беда? – продолжает он, снова впадая в прежнее лучезарное состояние. – Немецкая телятина очень хороша. Надеюсь, – улыбаясь, озирается он кругом, – никто ничего не имеет против телятины?

Хмурое молчание служит ответом на этот вопрос, прерываемое только шепотом Белинды, уверяющей, что она любит телятину, и замечанием профессора, что любое белое мясо совершенно неудобоваримо. Но так или иначе, делать нечего; дальнейшие расспросы лишь подтверждают факт: им придется либо примириться с обедом из телятины и хлеба, либо совсем обойтись без него.

Зато теперь, когда наконец решено сделать выбор в пользу телятины, последняя что-то очень долго заставляет себя ждать. Дородная служанка неторопливо накрывает стол грубой скатертью и приносит ножи и вилки в «бавильон», как она его называет, – нечто вроде простенькой беседки в конце сада, куда профессор немедленно перебирается и, усевшись за пустым столом, кладет перед собой часы; он находит, по-видимому, горькое утешение в том, что считает протекающие минуты и возвещает о них Риверсу, который его не слышит.

– Уйдемте подальше от них, – говорит он вкрадчивым голосом Белинде, уводя ее снова к солнцу и цветам. – В том состоянии духа, в каком они находятся, возле них опасно оставаться.

– Знаете, ведь сегодня не первое апреля, а вы нас одурачили! – отвечает девушка несколько сухо.

– Так вы голодны? – Риверс вдруг теряет все свое хладнокровие.

Голод профессора и Сары не возбуждал в нем ровно никакого участия; сам он оставался тверд как камень и безжалостен, словно Ирод.

– Умираю от голода! – отвечает Белинда, но с такой очаровательной улыбкой абсолютного удовлетворения, весело играющей на ее серьезных губах, что его опасения мгновенно рассеиваются. Им обоим все равно: пусть эту телятину несут хоть час, хоть два, хоть три!

На самом деле мясо уже пару минут как дымилось на столе, и было видно, как профессор с Сарой жадно накладывают себе порции, прежде чем молодые люди сочли нужным присоединиться к ним.

– Это же невозможно есть! – объявляет профессор, с ужасающим спокойствием кладя вилку и нож на стол и глядя остекленевшим взором, полным мстительного отчаяния, на подходящего Риверса с озаренным несносным сиянием лицом.

– Не может быть! – восклицает молодой человек и смело отправляет в рот добрый кусок. – Тьфу! – его лицо мгновенно меняется. – А ведь и вправду… Какая гадость!

Такое выражение было ничуть не слишком резким для обозначения блюда, стоявшего перед этими голодными людьми. Теленок, очевидно, умер естественной смертью, и затем с целью замаскировать эту маленькую неприятность его подвергли кулинарным пыткам: пекли, варили, жарили, тушили и томили, но все же не смогли скрыть правду.

Наступает мрачное, зловещее молчание. Все глядят на Риверса.

– Мне казалось, – говорит профессор едким, тихим голосом, – что вы нам говорили…

– Да какое значение имеет то, что он говорил, – кричит Сара в ярости, грубо перебивая его. – Тем глупее с нашей стороны было ему верить! Гораздо лучше будет, если вы, или он, или кто другой надоумите нас, каким образом нам живыми вернуться в Дрезден!

Новое убийственное молчание, прерванное на этот раз Белиндой, робко произнесшей слова: «Яйца всмятку».

– Разумеется! – восклицает Риверс, хватаясь за спасительную соломинку и устремляя благодарно-влюбленный взгляд на ту, которая таковой его одарила. – Как глупо, что мы сразу не догадались велеть подать себе яиц! Ничто в мире не может быть лучше и питательнее свежего яйца!

Эта последняя фраза – слабая попытка задобрить утробу разгневанного профессора. В мгновение ока Риверс, словно удирающий кролик, скрывается в доме и через пару секунд возвращается оттуда, сияя.

– Разумеется, у них есть яйца – сколько угодно! И через три минуты, не позже, они будут сварены.

Но три минуты проходят, за ними еще три, а затем и еще, а яиц нет как нет.

– Я бы хотела, – говорит Сара с предельно мучительным раздражением, обращаясь к Риверсу, – чтобы вы сели так, чтобы мне вас не было видно. Может быть, я тогда легче перенесу все это. У вас такой идиотски-счастливый вид!

В то время как она говорит это, на тропинке показывается неторопливо бредущая служанка с блюдом, на котором пьяно катаются туда-сюда десяток яиц. Ее развязная походка и явное отсутствие всякого сочувствия к голодающим доказывают: сама она уже успела плотно пообедать.

При виде яиц профессор слабо улыбается, и даже нахмуренный лоб Сары несколько разглаживается. Но увы! Их радость оказалась преждевременной. Одного взгляда на яйца достаточно, чтобы видеть, что это не свежеснесенные, молочно-белые теплые яйца, над которыми куры только что закончили свое торжествующее кудахтанье. Нет! Это пожилые или, лучше сказать, престарелые яйца-ветераны, как то ясно доказывает их грязная, пятнистая скорлупа. Одному только можно подивиться: каким образом в доме могло появиться сразу столько протухших яиц.

– Советую быть осторожнее! – говорит Риверс, нервно смеясь и некстати пытаясь пошутить в то время, как профессор разбивает одно из яиц под взглядами остальных, затаивших дыхание. – Оно, чего доброго, рванет со взрывом!

Но никто не улыбается.