Этот превратный мир…

Вечер. Забота профессора Форта о собственном здоровье на этот раз победила скупость, и в маленьком очаге его чердачной комнатки приветливо горит маленький, заботливо поддерживаемый огонек. Но сидит у огня и греет застывшие руки он в одиночестве. Жены его нет дома. Казалось бы, сегодняшней длительной дневной прогулки было бы достаточно кому угодно; и все же миссис Форт снова решила «подышать свежим воздухом». В мягких сумерках она стоит на деревенском мостике, который ведет к лесу и водопаду… и она там не одна!

Пара только что миновала окна ярко освещенной общей гостиной, где лампы и газовые рожки заливают все безвкусным сиянием; там пестрое собрание людей, принужденных к общению, томительно коротает вечер. Кто-то занят рукоделием, кто-то играет в вист, кто-то зевает или вполголоса напевает. Насколько же лучше находиться здесь, снаружи, во влажной, сладкой темноте! Руки Риверса обнимают Белинду, она больше не сопротивляется, и ее усталая голова покоится на его плече.

Отныне она всегда будет опираться на эту руку, и что за дело, какой ценой она купила это счастье! Трепет безумной, отчаянной радости охватывает все ее тело. Что бы ни ждало ее в дальнейшем, пусть у нее останется хотя бы этот миг! Что могли бы Небеса дать лучше этого?

– Неужели ты должен уехать? – спрашивает Белинда, вздыхая. – Неужели это неизбежно и ты непременно должен ехать?

– Непременно! – отвечает Риверс так же печально. – Иначе поступить невозможно; нужно многое устроить, и я должен сделать это лично, а не письмом. Мне нужно также съездить в Милнторп, уладить дела с работой.

Белинда поднимает голову.

– А… это… не повредит тебе? – быстро и тревожно спрашивает она. – Это не отразится на твоем будущем и твоих делах?

– Конечно, нет! Разумеется, нет! – поспешно и лихорадочно успокаивает он ее. – С какой стати? Какое отношение может иметь частная жизнь человека к его работе? Какое им дело до того, что я… я…

– Увез чужую жену, – доканчивает Белинда тихо. – Почему ты не договариваешь? Если мы не боимся самого поступка, то нечего бояться и слов!

И хотя на дворе уже темно, Риверс угадывает мучительный румянец стыда, сопровождающий эти слова. И снова острая, как удар меча, боль, отравившая первые моменты его счастья, пронзает сердце. Воздух замер. Куда подевался вчерашний неистовый северный ветер? При свете звезд они смутно видят, что облака больше не окутывают вершины гор, а спустились к подножию, обвив хребты призрачным поясом.

Белинда опирается разгоряченными ладонями на деревянные перила, влажные от недавних ливней, и смотрит вниз на едва различимые в полумраке сияющие скалы и белые перья водопада. Его непрерывный поток и низкий гул успокаивают, но от них перехватывает дыхание.

– Ты ведь не уедешь надолго? – спрашивает она с тоскливой настойчивостью. – Не оставишь меня одну надолго? Ты вернешься, как только сможешь?

– Неужели в этом может быть сомнение? – В тоне Риверса почти слышится ирония. Он снова притягивает Белинду к себе и бережно, успокаивающе гладит ее волосы. Он все еще не может осознать, что эта красота, которая всегда казалась ему недосягаемой, теперь в полном изнеможении покоится на его плече.

– Постарайся не очень презирать меня! – шепчет Белинда с рыданием и, несмотря на темноту, прячет лицо на его груди. – Конечно, ты не можешь не презирать меня, но постарайся хорошенько это от меня скрывать. Чтобы я этого не заметила.

Не чудится ли ему? Неужели это его богиня, его идеал, обращается к нему с такой жалкой мольбой? Неужели это он святотатственно внимает ей?

– Как проживу я эти дни без тебя? – стонет она, прижимаясь к Риверсу. – О, возвращайся скорее, скорее, скорее! Какими глазами я буду смотреть мужу в лицо, зная то, что я замышляю против него? Если он скажет мне хоть одно доброе слово, это убьет меня! К счастью для меня, он никогда не говорит мне ничего доброго!

Вместо ответа он лишь крепче, отчаяннее прижимает ее к сердцу. Какими словами можно утешить ее? Без сомнения, эта молчаливая ласка, этот жест любви и сострадания сейчас красноречивее всяких слов.

– Мне постоянно будет казаться, что я уже надоела тебе, – шепотом произносит Белинда, и голос ее прерывается рыданиями. – Обещай, что не разлюбишь меня! Обещай! Помни, что, кроме тебя, у меня в целом мире не останется никого и ничего; и что, если ты уйдешь, я потеряю все, все! Но какая польза в обещаниях? – с отчаянием в голосе заканчивает она. – Ведь это не в человеческой власти. Если я наскучу тебе, ты разлюбишь меня, и делу конец!

Она вырывается из его объятий и отстраняется, словно в пророческом отречении. Риверс обхватывает голову руками, точно боится за свой рассудок.

– Когда ты говоришь такие вещи, – кричит он прерывающимся голосом, – мне кажется, я с ума схожу. Я – разлюблю тебя! Я?! О, моя любовь, моя богиня, моя королева! – Он падает перед ней на колени, целует подол ее платья, словно никакое смирение не может выразить того, как ничтожна его душа перед ней. – Если бы ты знала, как я мучаюсь мыслью, что это ты разлюбишь меня! Что ты найдешь, будто я не стою той жертвы, которую ты ради меня приносишь! Что я окажусь недостаточной заменой всего того, чего ты лишишься!

Риверс умолкает, задыхаясь, прижавшись головой к дрожащим коленям Белинды, и его жгучие слезы пропитывают ткань ее платья. Пылкость его чувств немного успокаивает ее. По крайней мере, сейчас он еще не устал от нее! Белинда наклоняется и почти покровительственно кладет руку ему на голову.

– Да! – восклицает она. – Ты один заменишь мне все, и кроме тебя мне ничего не нужно! – Но в сумерках лицо ее кажется мертвенно-бледным, и она заканчивает свою речь рыданием.

* * *

На следующее утро Риверс уезжает – уезжает, оставляя Белинду коротать дни до его возвращения. Как, каким еще неведомым ей способом, суждено ей прожить их? Они пройдут, разумеется. Еще не было дня, занявшегося над этим скорбным миром, который не подошел бы к концу, – ведь миновал же, в конце концов, даже тот бесконечный день, когда казнили Дамьена[157]. Но как пройдут эти дни? Погода, во всяком случае, не придет ей на помощь. Короткие ливни сменились тем упорным, безнадежным дождем, что сопровождал их путь из «Ловуда». Нельзя будет найти спасения в горных прогулках; не удастся усмирить душевную бурю усталостью плоти.

«Как я проживу эти дни?» – спрашивает Белинда себя, стоя в одиночестве у окна в комнате мужа и рассеянно уставившись в запыленное, мутное стекло, через которое трудно что-нибудь разглядеть, в ожидании, пока профессор будет готов приступить к обычной работе.

Он входит в комнату почти неслышно. Сказала ли она эти последние слова вслух? Белинда и сама едва ли знает.

– На что ты смотришь? – спрашивает мистер Форт.

Она испуганно вздрагивает.

– Я… я смотрю на дождь!

– Надеюсь, – замечает он сухо, – что ты удовольствуешься этим. Я положительно требую обещания, что ты не станешь мокнуть и не подвергнешь себя риску того рецидива, угроза которого была столь очевидна вчера.

– Обещаю, – покорно отвечает Белинда.

Раз она замышляет такое предательство, то может, по крайней мере, отдать дань мужу в малом – беспрекословно повиноваться в любой ничтожной его прихоти.

– У меня и не возникнет подобного искушения, – добавляет она. – Сегодня я желаю трудиться; я готова к большой работе. Сегодня тебе не нужно бояться переутомить меня!

(Излишнее предостережение! Мистер Форт никогда не боялся переутомить жену.) И все же, как ни странно, именно от него, а не от нее, исходит первое предложение сделать перерыв. Было уже четыре часа пополудни, и запах разбавленного водой бренди, которым профессор запивал свой завтрак, начал выветриваться из душной комнаты, когда мистер Форт подошел к Белинде и, критически глядя через ее плечо, произнес:

– Твой почерк стал неровным. Полагаю, у тебя рука устала. Пожалуй, нам лучше оставить занятия до завтрашнего дня.

– Нет, нет! – горячо восклицает она. – Зачем же? Я совсем не устала! Это просто небрежность. Я буду стараться больше.

– Ты более не способна сосредоточить внимание, – продолжает профессор. – Ты пропустила два важнейших слова.

– Неужели? – сокрушенно отзывается Белинда. – Но я правда не устала! Я бы предпочла продолжить; нет времени лучше, чем настоящее!

– Завтра… – начинает он, но она перебивает его.

– Завтра! – лихорадочно повторяет она. – Кто знает, что случится завтра? Мы оба можем быть мертвы завтра!

Профессор не любит упоминаний о смерти.

– Пфу! – сердито говорит он. – К чему предаваться столь ребяческим фантазиям?

Но Белинда добилась своего. До самого часа обеда она трудилась не покладая рук. Ей, однако, не удалось достичь заветной цели – того состояния ватного оцепенения, в которое вчера ее привела куда меньшая нагрузка. Сегодня переутомление возымело обратный эффект, до предела обострив память и воображение.

Она спускается к общему столу – за табльдот – одна. Профессор, сославшись на действительное или мнимое обострение своих недугов (впрочем, заранее известив о своем намерении), ограничился сомнительным удовольствием в виде миски овсянки у собственного камина. Белинду усадили рядом с парой, с которой она познакомилась еще в «Ловуде» и которая тоже перебралась сюда. Раньше она поддерживала с этой парой вежливо-дружеские отношения, и теперь они искренне обрадовались встрече, пытаясь вовлечь Белинду в разговор. Но она пресекает все их попытки сухими и лаконичными ответами. Они не должны иметь повода сказать впоследствии, что Белинда навязывала им свое общество, злоупотребляя их неведением.

И вот, наконец, один день прошел, наступает ночь. О, эти ночи! Они ужасны – полны призраков и кошмаров. А сквозь них все шумит и шумит водопад в своем сводящем с ума однообразии. Порой Белинде хочется признаться во всем кому-нибудь. Быть может, это не прозвучало бы так скверно, если бы было высказано? В конце концов, подобное порой случается. Ее уход не станет потерей для мужа – скорее, желанным сокращением расходов!

Белинда горько смеется. Да разве все, с кем она жила до сих пор, не были рады отделаться от нее? Даже бабушка испытала облегчение. Профессор Форт тоже будет рад. А что, если со временем – о, в какое отчаяние повергает ее эта мысль! – и он начнет тяготиться ею! Она увидит, как он от нее устает. Как истинный джентльмен, он будет стараться скрыть это, но она поймет. Станет ревновать даже к воздуху, который касается его лица; каждый день будет спрашивать себя: «Тот ли он, что был прежде? Так же ли он рад мне? Так же часто называет меня своей любимой?» Будет видеть, как его любовь медленно ускользает, утекает прочь. Чем она сможет удержать его? Не честью – ведь честью она теперь не сможет похвастаться; не глубокой любовью – так как она невозможна без самоуважения, а с ним она простится навсегда и отныне обречена на вечный позор. Холодный пот выступает у Белинды на лбу. Есть ли ад в будущей жизни или нет, неизвестно, но свой она уже нашла здесь.

Наконец наступает последний день; последний из трех, что отделяют отъезд Риверса от того утра, когда она встретит его на станции в Кесвике, отрекшись ради него навеки от мужа, друзей и доброго имени.

Два дня – которые хоть и уступали ночам в остроте мук, но были до краев наполнены душевным страданием, – довели ее до грани нервной горячки. При малейшем шуме Белинде кажется, что она вот-вот вскрикнет. Она, как обычно, проводит день за работой в комнате мужа, но в этот раз села так, чтобы не видеть его лица, пока пишет: слишком горькое раскаяние внушает ей вид его увядшего лица и иссохшей, сгорбленной фигуры.

Бедный старик! Что он ей сделал такого, за что она должна нанести ему этот смертельный удар? Да, это удар – если не в самое сердце, то по его чести. По какому праву она разит его из-за угла? Потому что он стар, болен и раздражителен? Но разве он не был таким – и разве она не знала этого, когда выходила за него замуж? Как он далек от мысли подозревать ее! Он, может быть, требователен и неласков, но как безгранично его доверие к ней!

– У тебя как будто лихорадка! – говорит профессор.

В его голосе сквозит – или ей это лишь чудится – доброта, почти сострадание; и в то же мгновение Белинда падает перед ним на колени. Еще не поздно, даже сейчас! Она расскажет ему все.

– Что, черт возьми, ты вытворяешь?! – восклицает мистер Форт. Он крайне редко позволял себе даже такое легкое ругательство, и эта внезапная вспышка была показателем его крайнего раздражения. – Ты посадила огромную кляксу прямо на Григория Назианзина![158]

С минуту Белинда стоит на коленях, ошеломленная; затем, медленно приходя в себя и совершенно исцелившись от порыва к исповеди, лепечет:

– Извини… я… я кое-что уронила. Я собиралась это поискать на полу.

Часы проходят – кажется, они одновременно и ползут улиткой, и летят стрелой. Ни с кем, кроме мужа, Белинда больше не обменивается ни словом. Она резко пресекает всякую попытку заговорить с ней со стороны соседей по обеденному столу, которые, привлеченные ее красотой и одиночеством (профессор продолжает сидеть в своей комнате, придерживаясь режима уединения и овсянки), пытались вовлечь ее в общую беседу. Она довольно грубо оттолкнула от себя даже маленького ребенка, который, ободренный прежним вниманием, подбежал к ней обняться. Никто из них не должен впоследствии иметь повода сказать, что она навязывала им свое общество, – когда они всё узнают, то могут счесть это для себя оскверняющим.

Близится час обеда; Белинда стоит у дверей отеля, судорожно, всей грудью вдыхая свежий воздух. Неужели вне стен дома дышится легче? Сегодняшний день снова выдался ненастным – солнца не было видно, но теперь, в час своего ежедневного умирания, оно заявляет о себе. Оно пробивается из-под свинцово-тяжелых дождевых туч, но сияние его смягчено и выглядит почти лунным. На плечи гор наброшены призрачные платки из тумана, и солнце наделяет их невыразимым богатством и разнообразием. В небесах оно воздвигает воздушный град, столь же величественно-прекрасный, как тот, что явлен был в откровении на Патмосе; а на водах державные стопы солнечных лучей проложили прямую тропу из трепещущих алмазов. Посреди этого царственного пути дерзнула пройти маленькая лодка, мгновенно слившись в торжественном единстве с преображенной водой и горными вершинами, – вершинами, подобными стенам великого Града Божьего.

Белинда смотрит на это великолепие воспаленными, сухими глазами; в горле ее стоит ком от невыплаканных слез. О прекрасный, удивительный мир! Не легче ли было бы выносить жизнь, будь он безобразен и невзрачен? Если бы не этот чудовищный контраст между его светлым обличьем и гнусной реальностью! Красота заката такова, что из каждого окна отеля выглядывают постояльцы, чтобы полюбоваться им. Небольшая группа людей последовала примеру миссис Форт и вышла на дорогу. Дама, с которой она была в дружеских отношениях в «Ловуде», стоит рядом и обращается к ней:

– Отчего вы теперь никогда заговариваете с нами? – спрашивает она с удивлением. – Боюсь, – добавляет она, слегка рассмеявшись, – вы вообразили, что с нами что-то не так; что мы, быть может, сбежали вместе и не обвенчаны! Матушка встретила такую пару в Спа в прошлом году. Вышло так неловко – ведь она успела с ними близко сойтись!

Дама умолкает внезапно, так как Белинда, к которой она обращается, стала вдруг мертвенно-бледной.

Наступает ночь. Белинда идет пожелать мужу доброй ночи. Прежде она часто пренебрегала этой церемонией, считая ее пустой; но теперь ею овладел болезненный порыв: во что бы то ни стало не допускать ни малейшей небрежности в исполнении долга вежливости перед ним.

Она находит его у камина; мистер Форт сидит ссутулившись, рядом стоит пустая миска из-под овсянки, а его бескровные, костлявые руки впитывают последнее тепло угасающего огня.

– Я пришла пожелать тебе доброй ночи.

– Вот как? Доброй ночи.

Теперь, когда формальность исполнена, ясно, что он ждет ее ухода; но Белинда все медлит, и вновь желание пасть на колени и во всем покаяться захлестывает ее. Бедный старик! Каким немощным и одиноким он выглядит!

– Ты не болен? – спрашивает она нетвердым, нерешительным голосом.

– Ты же считаешь мои болезни плодом фантазий, – сухо отвечает профессор. – Если бы я сказал тебе, что нездоров, ты бы и в грош не поставила мои слова!

– О нет! – с раскаянием восклицает Белинда. – Я верю, что ты часто, очень часто страдаешь. Неужели я… неужели я ничем не могу быть тебе полезна?

– Ты можешь закрыть дверь, – огрызается он с иронией. – С самого начала нашей совместной жизни я прошу тебя не устраивать сквозняков, но тщетно! И так как час моего отхода ко сну уже миновал, я попрошу тебя закрыть дверь с той стороны!