Взгляни наверх! Средь облаков

Сияет островок;

Он чист, и свят, и так далек —

То чести женской рок[159].

Ивновь Белинде приходится встречать ночь. С каким трепетом следит она за медленным угасанием летнего вечера; ничто не может сравниться с тем, что ей приходится переживать во время тяжких, нескончаемых ночных часов, сражаясь с полчищами мыслей и угрызений совести, которые подступают к ней снова и снова, хватают за горло и не отпускают, пока все вокруг мирно спят! В этот раз Белинда не дает кошмарам возможности мучить ее, так как даже не пытается уснуть. Не раздеваясь, она всю ночь напролет лихорадочно пишет, пишет и пишет бесконечные прощальные письма к тому, кто за тонкой перегородкой забылся в тревожной старческой дреме. Сколько их написано? По меньшей мере десятка два. Но не успеет она дописать одно письмо, как тут же разрывает его на мелкие клочки. Как просить прощения за то, чего нельзя простить? Как заявлять о раскаянии в грехе, когда ее действия доказывают, что она в нем не раскаялась? К чему оскорблять его этим? Наступает рассвет, и Белинда наконец пишет на листке всего три строчки, которые – не перечитывая, чтобы вновь их не разорвать, – решительно кладет в конверт и запечатывает. В них нет ни мольбы о прощении, ни раскаяния:

«Я ухожу от тебя навсегда. Да, я была дурной женой, и ты не сможешь думать обо мне хуже, чем я сама о себе думаю.

Бодрствовать всю ночь ради такого жалкого итога! Она идет к окну, чувствуя себя совершенно окоченелой и разбитой. Утро гонит ночную тень. Клочок неба над лесистым холмом уже облачается в голубую ливрею дня. Что ж, все свершилось! Теперь нет возврата, нет места колебаниям. Жребий брошен – остается только примириться со своей судьбой. Белинда отходит от окна и случайно видит себя в зеркале. Что за зрелище! Какие темные круги под глазами! Какие бледные, запекшиеся губы! Но в ее лице появилось и что-то еще, новое и неуловимое. Неужели на нем уже проступает тот жалкий и вместе с тем вызывающий взгляд, какой бывает у всех подобных ей женщин? Что ж, если так – стоит ли удивляться? Теперь уже ничего не исправишь.

Времени осталось так мало. Неужели на этот краткий срок она не сумеет удержать мысли в узде? Белинда неслышно ходит по комнате, заканчивая последние приготовления. Сняв обручальное кольцо и собрав в небольшой узелок те немногие грошовые безделушки, что когда-либо дарил ей муж, она кладет их рядом с письмом. Затем пытается смять постельное белье, чтобы было похоже, что на нем спали, чего достигнуть не так легко, как кажется. Трудно придать постели, на которую никто не ложился, тот вид, какой ей придает спящий человек. Ей приносят горячую воду, она совершает утренний туалет. А затем, оставив письмо и узелок на видном месте на комоде, спускается вниз.

Она в сотый раз сверяется с инструкциями, оставленными ей Риверсом. До назначенного срока осталось всего пять минут. Еще накануне она попросила подать ей с утра экипаж. Между отелем и станцией курсирует омнибус, но Белинда сразу отбросила этот вариант. Омнибус будет полон людей. Они будут болтать и смеяться. Они заговорят с ней; быть может – и это весьма вероятно, – спросят, куда она едет. Поэтому Белинда выбрала пролетку, где сможет ехать одна. Эти издержки не падут на профессора Форта. Она сможет вернуть ему деньги почтой. Да; но чьи это будут деньги? Обжигающий румянец стыда заливает ее щеки и лоб, и Белинда закрывает лицо руками.

Уже прошло три лишних минуты, а экипажа все нет. Быть может, произошло какое-то недоразумение? Быть может, его забыли заказать? Слабая надежда на то, что можно еще остановиться, вспыхивает в ней и тут же гаснет: открытая пролетка бойко подкатывает к дверям. Быть может, это не за ней? Другие люди тоже заказывают экипажи. Но и эта возможность не подтверждается.

– Экипаж готов, мэм, – говорит слуга, подходя к ней.

– Вы уверены, что он мой? – спрашивает Белинда охрипшим голосом, цепляясь за последнюю соломинку. – Вы уверены, что он не для кого-то другого… что нет никакой ошибки?

– Никакой ошибки, мэм.

Ничего не поделаешь, приходится садиться. Когда она занимает свое место, слуга невинно осведомляется:

– Будете ли вы сегодня обедать за табльдотом, мэм?

В мгновение ока предательская кровь вновь приливает к ее бледному лицу. Неужели слуга подозревает ее? Спросил ли он это намеренно?

– Нет! – отвечает она почти неслышно. – Нет, не сегодня.

И вот она в пути! Жребий брошен! До самой последней минуты она смутно надеялась, что случится нечто, что помешает ей уйти. Но нет! Ничего не произошло! Ни огонь не пал с небес, чтобы испепелить ее, ни глас Господень не остановил ее. Как часто бывает, что случай в последний миг спасает людей от неверного шага! Но ей он на помощь не пришел. Ни Богу, ни людям нет дела до того, что с ней станет!

Утро было восхитительно в своей первозданной свежести, словно древние холмы только что покинули мастерскую Творца. Озеро сияло лазурью, а островки на нем темнели сочной зеленью.

Глаза Белинды устремлены вдаль, но она не замечает красоту окружающего мира, а мысли с безумной быстротой проносятся в голове: пустячные случаи из далекого детства, обрывки забытых книг, строчки из Писания. «Возвожу очи мои к горам, откуда придет помощь моя!»[160] – вот что повторяет она чаще всего. Но какое это имеет отношение к ней? Разве придет к ней помощь от гор? Дорога вьется под сенью деревьев, сквозь листву которых то и дело мелькает ослепительная гладь воды. По дороге неспешно гуляют постояльцы отеля; завидев Белинду, они кивают и улыбаются ей.

Стали бы эти люди улыбаться, знай они, куда и зачем она направляется? Имеет ли она право оставлять их в таком заблуждении? Она должна открыть им истину. Ее рассудок настолько помутился, что она высовывается из экипажа, дабы исполнить это безумное намерение, но прохожие уже остались позади. Как быстро гонит кучер!

Зачем он несется так быстро? Она приказывает кучеру ехать тише; и тут же, повинуясь новому и противоречивому желанию поскорее покончить со всем этим, велит гнать во весь опор. И снова мысли – бесчисленные, как песчинки, и быстрые, как молния, – проносятся в ее мозгу. В ушах набатом бьет фраза из Sartor Resartus Карлейля, книги, позабытой в отеле кем-то из путешественников и случайно попавшейся ей вчера под руку: «Люби не наслаждение, люби Бога – вот вечное “да”!» Зачем эта фраза преследует ее именно теперь? Какое ей до нее дело? Как короток путь! Уже видны вдали крыши Кесвика. Такой же короткой была и та поездка в церковь в утро ее венчания. С какой ужасающей отчетливостью всплывает теперь в памяти каждая деталь: вот она сидит, упрямо отвернувшись, а Сара рыдает рядом, убеждая ее, что еще не поздно! Сара была права. И теперь еще не поздно! О, почему ее нет рядом сейчас? Еще не поздно! Это написано огненными буквами на каменных стенах гор, на лазурном зеркале озера и сапфировом своде неба. Еще не поздно! Как ясно читает она эти слова! В них есть что-то повелительное, звучащее как приказ! Еще не поздно! Неужели она осмелится не повиноваться им?

– Стой! – кричит она, внезапно вскочив, точно одержимая. Но волнение ее так сильно, а в горле так пересохло, что ни звука не вылетает из него. Лошадь по-прежнему быстро бежит рысью.

– Стой! – повторяет она, но снова голос ей не повинуется.

– Стой! – исступленно выкрикивает она в третий раз; и теперь, наконец, кучер слышит ее и осаживает лошадь.

– Назад! – говорит она хрипло и почти невнятно. – Назад, в отель! – затем, замечая сквозь пелену в глазах безмерное изумление на лице кучера, добавляет: – Я… я забыла важную вещь!

– Мы опоздаем на поезд, мэм, – отвечает он вежливо, но несколько снисходительно, – времени и так в обрез.

– Назад! – кричит она; и кучер, недоумевая, повинуется.

Белинда откидывается на сиденье и закрывает лицо руками. Что она делает? Она запрещает себе размышлять об этом. Если за время ее отсутствия письмо было обнаружено, она возвращается зря. Даже если его еще не нашли, это может произойти в любую минуту – и тогда все было напрасно.

– Как вы медленно едете! – погоняет она кучера. – Скорее! Скорее!

Как могла она прежде считать это расстояние коротким? Оно неизмеримо, невероятно велико! Вот впереди показался отель. У входа стоят люди. О чем они говорят, что обсуждают? Пролетка останавливается у подъезда. Успела ли она? Ей кажется, что среди зевак, слоняющихся вокруг, воцарилось какое-то зловещее молчание. Белинда не смеет взглянуть в лицо слуге, который помогает ей выйти из экипажа. Пошатываясь, она идет мимо него в холл, а затем, огромным усилием воли взяв себя в руки, как вихрь взлетает по лестнице. Успела ли она? С этим вопросом, стучащим в ушах, она преодолевает пролет за пролетом. Вот она достигла своей комнаты и ворвалась в нее. Успела ли? Один взгляд дает ей ответ. Да, успела! Нетронутые, точно в том же виде, как она их оставила на комоде, лежат письмо и узелок. Она не опоздала! О, какое облегчение в этой мысли! И все же – до того мы, люди, противоречивы и нелогичны в своих чувствах, – что при виде этого столь страстно желаемого зрелища отчетливая боль разочарования пронзает ее сердце. Будь письмо обнаружено, судьба ее была бы решена и никто не смог бы винить ее за то, что она воспользовалась единственным оставшимся путем. Белинда вздрагивает, ужасаясь самой себе. Неужели она уже раскаивается в своем раскаянии? Уверена ли она, что снова не отступится? Внутри нее самой нет опоры; если и есть для нее спасение, оно должно быть вне ее. Белинда берет письмо в руки и несколько мгновений стоит неподвижно. Отчаянная решимость крепнет в ее душе, отражаясь на изможденном лице. Раз письмо еще не было доставлено мистеру Форту, она сама вручит его. Она расскажет ему, при каких обстоятельствах оно было написано. Это станет ее искуплением.

Не давая себе времени на раздумья, Белинда быстро выходит из комнаты и стучит в дверь мужа. Ответа нет, и она стучит снова. Опять тишина. Быть может – хотя это и маловероятно, – он вышел. Она отворяет дверь и входит. Нет, профессор сидит на своем обычном месте, за импровизированным письменным столом. Должно быть, он не слышал ее стука. Однако поза профессора не совсем обычна: он сидит, откинувшись в кресле, и голова его склонена на грудь. Должно быть, он раздумывает о чем-то и, вероятно, сейчас отчитает жену за то, что она ему помешала. Что ж, этого не избежать. Небу известно, что у него достаточно причин, чтобы бранить ее!

– Могу я поговорить с тобой?

Голос Белинды как-то особенно гулко раздается среди безмолвия комнаты. Ответа нет; муж ни движением, ни малейшей сменой позы не дает знать, что заметил ее присутствие. Это очень странно. Она говорит громко и отчетливо, а мистер Форт вовсе не глух. Должно быть, он заснул; хотя он и не из тех, кто спит по утрам… Ледяной ужас закрадывается в душу Белинды, но она пытается отогнать его. Ее нервы слишком напряжены. Почему бы мужу и не заснуть? Старикам часто дремлется!

Побеждая безотчетный страх, мешающий ей приблизиться, Белинда решительно подходит к мужу, кладет руку ему на плечо и, наклонившись, заглядывает в лицо. В следующее мгновение отчаянный, пронзительный крик оглашает весь отель; и когда испуганные постояльцы и слуги, сбежавшиеся со всех сторон, врываются в комнату, они находят миссис Форт распростертой на полу рядом с супругом – столь же неподвижной, как и он сам. С той лишь разницей, что ее через некоторое время приводят в чувство. Что же касается мистера Форта, то он навеки оправдан от обвинений в мнимом нездоровье – он более не malade imaginaire, – и кафедра профессора этрускологии в Оксбриджском университете теперь вакантна.