Однако часто передо мной вставал вопрос: а что, если бы кто-нибудь теперь, за этим углом, пистолетным выстрелом внезапно вышвырнул тебя из Пространства в иной мир или в небытие – каково бы это было?[155]

Отъезд свершился. Дилижанс отправился в дорогу ровно в одиннадцать часов. В числе пассажиров внутренних мест виднеется укутанная во все имеющиеся теплые вещи фигура профессора Форта; а снаружи, на империале, среди пассажиров, ищущих спасения от дождя под макинтошами и зонтами, сидит его жена.

– Никогда еще в жизни так не радовалась, – объявляет миссис Черчилль, бодро отходя от окна к камину, после того как раскланялась с отъезжающими родственниками.

– Даже тогда, когда впервые назвала его зятем? – язвительно спрашивает Сара.

Миссис Черчилль краснеет.

– Бедняжка! – продолжает Сара с искренним состраданием в голосе, глядя вслед удаляющемуся экипажу.

– Никогда не могла понять, почему ты так жалеешь ее, – замечает пожилая леди с раздражением. – Большая ошибка – судить о чужих чувствах по своим собственным.

– Полагаю, никому не будет обидно, если я пожалею Белинду за то, что ей придется промокнуть до нитки, – угрюмо отвечает Сара.

Нет сомнения, что по прибытии в отель «Лодор» миссис Форт действительно заслуживает всяческого сострадания. Озябшая и промокшая насквозь, она слезает с империала. Несмотря на ненастную погоду, дилижанс был переполнен. В бока Белинды постоянно толкали локтями соседи, а зонты так щедро обменивались струями воды, что без них было бы куда суше. На брезенте, укрывающем багаж, скопились целые озера, которые на каждом ухабе освежали колени путников. Что до гор, то из-за плотных облаков их было видно не больше, чем в равнинной Голландии. Данмейл-Рейз, Скиддо, Садлбэк – все слилось в одну огромную серую пелену. Лишь ручьи – пенящиеся, полноводные – казались веселыми, они да высокий дербенник, буйно растущий по их берегам.

– Ты сама виновата, – объявляет профессор Форт, вылезая, сухой и невредимый, из дышащего паром нутра дилижанса и сурово глядя на едва живую жену. – Если бы ты послушала моего совета…

– Я никого не виню, – апатично перебивает она. – Нет никакой беды в том, чтобы промокнуть; очень скоро я снова высохну.

– У тебя такой вид, будто ты простудилась, – Форт придирчиво осматривает дрожащую фигуру жены, заботясь о своей «рабочей лошадке», что со стороны можно было бы принять за проявление нежной привязанности. – Будет крайне досадно, если из-за простого каприза ты так скоро снова сляжешь. Я настаиваю, чтобы ты немедленно выпила стакан горячей воды с бренди в качестве предупредительной меры!

– Я не простудилась, – слабо отвечает Белинда, но подчиняется с безжизненной покорностью.

Любой напиток, который бы он ей ни поднес – хоть цикуту, которой отравили Сократа, – она бы выпила молча, просто чтобы не тратить силы на спор. Дождь льет и льет – и пока они обедают за общим столом, и весь долгий, бесконечный вечер. После ужина большинство гостей, кутаясь в шали и ворча, отправляются в общую гостиную, надеясь согреться у тамошнего камина. У Белинды нет сил составить им компанию. Она поднимается к себе в спальню под самой крышей и застывает в раздумье. Ложиться в постель в восемь часов слишком рано и нелепо, но ее останавливает не это, а понимание того, что любые мгновения, украденные у сознания сейчас, придется с лихвой возвращать в серые утренние часы – мрачные, серые, предрассветные, которым могут радоваться лишь абсолютно счастливые люди.

Ее окно открыто и выходит на задний двор, в сторону лесистого холма, который поднимается сразу за домом, – кажется, протяни руку, и коснешься его. Дождь хлещет стеной, а когда налетает капризный порыв ветра, залетает внутрь. Белинда садится на кровать и слушает шум дождя. Два часа она посвятит этому занятию, и только тогда, быть может, осмелится отдать себя – свое усталое тело и разбитое сердце – сну. С шумом дождя сливается несмолкающий гул водопада. В душную летнюю ночь он, без сомнения, приятен и действует усыпляюще, но сейчас лишь стократ усиливает уныние этого ненастного, промозглого вечера, холодного, словно зимой, но лишенного зимних утешений – плотных штор и пылающих поленьев. В конце концов этот шум начинает действовать Белинде на нервы. Ей кажется, что она должна остановить его хоть на миг, иначе просто умрет. Если бы этот гул заполнил ее мозг так же, как он заполняет слух, вытесняя все остальное, Белинда бы благодарила и благословляла его на коленях; но этот звук, напротив, будто делает память – острее, а воображение – неистовее. Под убийственную монотонность этого ритма Белинда пытается в деталях представить себе сцену завтрашнего возвращения Риверса в отель, где ее уже нет.

Она проводит рукой по лбу и трет глаза. Где настигнет его этот удар? Как он его примет? Убьет ли это его? Она истерически смеется. Ха! Как говорит Сара: «Чтобы убить мужчину, нужно нечто посерьезнее!» А сколько таких ударов выдержит она сама? Этого Сара ей не сказала. Сколько еще продлится эта ее медленная смерть? О, очень, очень долго! Был ли когда-нибудь кто-то, чье тело столь же упрямо цеплялось за жизнь? Другие женщины – те, чьи шеи обнимали пухлые детские ручонки, те, чьи слабеющие руки омывали слезами прощания страстные, любящие мужья, – они бы умерли от такой болезни, какая настигла ее. Она же, бездетная, ненавидимая и ненавидящая, выжила. Чувство бессилия наполняет ее душу. Какой смысл в том, что ее спасли? Какой в этом прок? Спасти ее лишь для того, чтобы показать один крошечный проблеск того, какой могла бы быть жизнь, а затем швырнуть обратно в то, чем ее жизнь является на самом деле!

Белинда падает на кровать, и все ее тело сотрясается от безмолвных рыданий. Они должны быть такими – ведь стены здесь тонки, а мансарда ее мужа – по соседству.

– Если бы мы хоть раз принадлежали друг другу, – шепчет Белинда с неистовой мукой, – я могла бы сказать: «Я жила!» Но теперь я лягу в могилу, зная, что счастье было совсем рядом, но осталось за пределами досягаемости.

После этого Белинда замерла, лежа совершенно неподвижно: на смену урагану чувств пришло оцепенелое спокойствие, а снаружи все так же шумел дождь и ревел водопад. Должно быть, в их созвучии было больше успокоительных свойств, чем она полагала, так как вскоре под этот монотонный мотив Белинда уснула.

Она просыпается ранним утром, озябшая, и обнаруживает, что пролежала всю ночь полностью одетой поверх одеяла. Белинда спускается в холл и стоит там, ожидая приглашения к завтраку. Дождь прекратился. Ветер разорвал и разметал тучи, позволив солнцу проглянуть сквозь них, и очистил в небе маленькие ярко-синие островки. Тени, быстрые, как сны, проносятся по склонам Скиддо, а Деруэтуотер лежит – весь волнующийся и встревоженный – у подножия окружающих его гор. На болотистой лужайке между гостиницей и озером пасется несколько лошадей, а две валяются на спине. Одна никак не может перевернуться, что, кажется, ее раздражает.

– Надеюсь, ты оправилась от последствий вчерашнего безрассудства? – произносит голос у Белинды над ухом.

Она вздрагивает.

– Никаких последствий и не было, – отвечает она, пожимая плечами.

– В таком случае, – сухо объявляет ее супруг, – и так как по всем признакам ты вполне выздоровела, я полагаю, что вправе предложить тебе вернуться к нормальному образу жизни, который был прерван на столь долгий срок и с таким неудобством для меня.

Белинда едва заметно улыбается. Она отлично знает, что только присутствие бабушки и Сары до сих пор мешало ему снова надеть на нее вьючное седло. И вот при первой же возможности ремни затягиваются снова. Что ж, теперь это не имеет значения.

– Я вполне с тобой согласна, – торопливо отзывается она. – У меня нет оправдания для дальнейшей праздности. После такого продолжительного отдыха, – Белинда подавляет вздох, – капля труда пойдет мне на пользу.

Но взгляды людей на то, что такое «капля труда», очевидно, разнятся.

– Мне вряд ли нужно заострять на этом твое внимание, – произносит профессор, когда после завтрака они поднимаются в его спальню, которая, как и в «Ловуде», служит ему кабинетом, – впрочем, я не раз с удивлением отмечал, что мысль предложить помощь самой никогда не приходит тебе в голову, – так вот, моя корреспонденция находится в прискорбном запустении. Надеюсь на твое усердие, которое позволит сегодня привести ее в относительный порядок. На каждом письме я кратко пометил суть ответа, который нужно составить.

С этими словами он водружает перед Белиндой целую стопку писем. Если количество их и испугало ее, она не показывает виду. Солнце невыносимо печет во всю свою летнюю силу, и в маленькой каморке под крышей, которая в десять раз меньше оксбриджского кабинета, но где окно так же тщательно заперто, стоит нестерпимая духота. За окном все так же шумит водопад, от этого звука нет спасения, и Белинду снова начинает изводить безумная мысль, что она должна заставить его замолкнуть, иначе умрет. Отвыкнув за последние два месяца от спертого воздуха и неволи, она вскоре чувствует, как голова начинает кружиться, а щеки гореть, но не жалуется.

Бьет час дня; Белинда слышит веселые голоса и шаги людей, идущих по коридору на ленч. Профессор – не большой приверженец второго завтрака, даже когда может поесть за чужой счет; в отеле же он просто его игнорирует. Но ей нельзя жаловаться. Профессор великодушно делит с ней те роскошества, которые позволяет самому себе: бисквиты, купленные в лавке в Эмблсайде (чтобы они, не дай бог, не фигурировали в счете за проживание в отеле), и воду с примесью бренди – последний тоже приобретен им заранее. Белинда отказывается от бренди, охотно отказалась бы и от бисквитов – в такой духоте и при свинцовой тяжести в голове ей совсем не до еды, но она боится, что муж снова начнет ворчать по поводу ее болезненности.

Бьет два часа! Три! Половина четвертого! Четыре! А груда писем почти не уменьшается. Уже два или три послания Белинде пришлось переписывать: затуманенный мозг и путающиеся мысли приводили к тому, что она неверно понимала суть данных ей инструкций. Слезы бессилия наполняют ее глаза, когда она рвет очередной лист и начинает заново. Наконец, в четыре часа перо падает из ее онемевших пальцев.

– Прошу извинить меня, – произносит она слабо, – я… я больше не могу; мне дурно.

– Тебе дурно? – резко отзывается профессор. – Уверен, твое недомогание объясняется простудой, которую ты подхватила вчера из-за своей неосторожности!

– Простудой? – отвечает она с истерическим смешком, прижимая горячие ладони к пульсирующему лбу. – Простудой? О, как было бы чудесно просто простудиться! Нет-нет, дело не в этом. Просто такая долгая работа меня выматывает!

– Что за глупости! – сердито восклицает он. – Значит, твое здоровье по-настоящему не восстановилось?

– Видимо, нет, – безропотно соглашается она. – Так я могу идти?

– Зачем ты спрашиваешь? – язвительно возражает он, с явным недовольством глядя на неоконченную работу. – Разве я когда-либо ограничивал твою свободу? Я считаю себя вправе требовать только одного: чтобы ты не подвергала себя риску подхватить новую простуду.

Белинда охотно покупает свободу ценой этого совершенно излишнего обещания. За воздух, за возможность просто дышать, за бесценный шанс побыть одной она бы отдала что угодно. Выйдя из отеля, Белинда не раздумывая выбирает дорогу на Борроудейл и идет по ней некоторое время с тяжелой, словно ватной головой, чувствуя лишь облегчение оттого, что спаслась от удушья и гула водопада. Но вскоре окружающая красота пробуждает ее – пробуждает к новым, еще более острым страданиям. Она видит дорогу, что вьется в нежном согласии с излучинами Деруэнта; видит воду, окрашенную в странный светло-зеленый оттенок и прозрачную, как кристальный поток в Откровении[156].

Вокруг Белинды вздымаются скалистые вершины: Касл-Крэг, который будто преграждает долину, охраняя скрытые за ним сокровища и сурово возглашая: «Тебе не пройти мимо меня!»; Гейт-Крэг с лилово-серыми отрогами и отвесными сланцевыми склонами, что взирает грозно, но благосклонно на лепет реки, вьющейся у его подножия.

Приблизившись к деревне, Белинда сворачивает по дороге влево и начинает подниматься на холм. Она не ставит себе никакой цели. Не знает, где находится и куда идет. Она знает лишь, что каждый шаг уводит ее все дальше от водопада и от постылого мужа. Все выше и выше, через лес, по горной тропе, пока наконец, запыхавшись, она не достигает гребня холма и, обернувшись, не окидывает взором все величие Борроудейла. Но и здесь она медлит лишь миг, чтобы бросить один порывистый взгляд на горы, заглядывающие друг другу через плечо, – безмолвные, дивно окрашенные, величественные. Она все еще недостаточно далеко! На дрожащих и подгибающихся ногах – так как она почти не привыкла к таким прогулкам, предпринятым к тому же почти натощак, – Белинда спускается по противоположному склону и у подножия холма находит одинокое горное озеро в самом сердце скал.

Рядом примостился такой же одинокий трактир под защитой трех или четырех истерзанных бурями шотландских сосен; а горы вокруг вздымают свои суровые лики, исчерченные бороздами зимних слез. Белинда просит у дородной хозяйки молока, но не спрашивает, где находится и в какой стороне «Лодор». Ей куда приятнее этого не знать. Она заблудилась и опоздает к общему обеду! Ну и что? Мистер Форт вообразит, что она снова подхватила простуду, на лечение которой ему придется тратить деньги! Ну и пусть! Она может сбиться с пути в горах и погибнуть. Что с того? Молоко немного восстанавливает ее угасшие силы, и она снова идет вперед. Здесь она среди друзей – поросшие зеленью холмы одаряют ее своим безмолвным сочувствием, горный воздух пахнет миртом, а веселый ручей звенит совсем рядом. Но силы, почерпнутые в кружке молока, не бесконечны; и вскоре Белинда опускается, обессиленная, у окаймленного цветами ручья на изящное ложе из папоротника и росянки.

Зачем ей снова трогаться с места? Какой резон вновь устало подниматься и куда-то идти? В какой стороне света ждет ее хоть капля счастья? Почему бы ей просто не лечь и не умереть здесь? Умереть! Но разве это так просто – умереть? Ведь она уже пыталась и потерпела неудачу. О, если бы она могла просто тихо уйти здесь и сейчас! Право, никто не мог бы пожелать себе более сладкого и благоухающего смертного одра.

Белинда откидывается и закрывает глаза, пытаясь вообразить, что все кончено и она мертва. О, если бы ее существование можно было просто аккуратно стереть, как губкой! Кажется, это такая малость, и все же с тем же успехом она могла бы приказать горам склониться, а солнцу – пасть ниц перед ней. Она не просит взамен другой жизни. Разве опыт этой был столь приятен, что ей жадно хочется повторения? Если и есть иной мир, где гарантия, что он лучше? Вдруг он похож на этот? Те же пустые надежды, что гаснут постепенно и мучительно; те же кинжальные удары воспоминаний, пронзающие насквозь в час бесцветного рассвета; те же крошечные, жалкие радости. Ни смерть, ни жизнь не дают ей спасения!

Белинда приподнялась и склонила голову к коленям, обхватив их руками. Погруженная в свои печальные размышления, она не слышит приближающихся шагов и вскрикивает, когда чья-то рука тихонько дотрагивается до ее плеча.

– Как? Это вы?! – пошатнувшись, вскакивает Белинда.

– Да, я!

Кажется, она истратила все свои силы на этот единственный вопрос, так как какое-то время больше ничего не произносит.

– Разве… Сара… не сказала вам? – наконец раздается ее прерывистый шепот.

– Сказала. Она мне все сказала.

Дыхание Белинды становится тяжелым и прерывистым. Как можно вставить хоть слово между такими частыми ударами сердца?

– Вы… вы всегда хвастались своим послушанием мне, – медленно произносит она. – Вы всегда бахвалились тем, что делаете все, что я велю. Разве это – то, что я вам велела?

Риверс не пытается искать оправданий. Он лишь стоит перед ней с упрямым видом, бледный, с горящими глазами.

– Вот что значит, – продолжает Белинда медленно, – вот что значит вверить себя мужскому благородству!

Губы молодого человека дергаются, но взгляд остается непоколебимым.

– Я уеду по вашему приказу, и ни по чьему другому!

Белинда в смятении оглядывается вокруг, но горы безмолвны, а ручей хоть и лепечет что-то, она не может разобрать смысла его слов.

– Я уеду, если вы скажете; и я останусь, если вы скажете!

Белинда все еще дико озирается; ее слух улавливает звук маленького родника, пробивающегося сквозь красный мох на склоне холма.

– Так что же сделать? Уехать или остаться?

Голос Риверса, который прежде затихал от ее малейшего слова, теперь властно и настойчиво требует ответа. (Что выбрать? Что?.. Что?..) О, если бы кто-нибудь ответил за нее! Если бы гора или родник сняли с нее бремя принятия решения! Уехать ему? Чтобы она осталась одна и снова попала в ту кабалу, что тянется, кажется, уже веками, и конца этим мучениям не видят в будущем ни глаза, ни сердце?

– Я жду! Так что же вы выбираете?

Чудовищное будущее! Чудовищное прошлое! Чудовищное настоящее! Она честно пыталась все вынести. Никто не скажет, что она не дала этому браку честного шанса. Она сломлена; ее тиран-муж сейчас совершенно сломил ее дух и тело. И будет так ломать и впредь, если она позволит. Но почему она должна позволять? До сих пор был его черед! Пусть же теперь настанет ее!

– Что же? – В голосе Риверса уже меньше твердой настойчивости, а больше разрывающей сердце мольбы: – Что именно?

Он берет ее руку и прижимает ладонь к своим горящим глазам.

– Так уехать или остаться?

Ее взгляд, застывший, ничего не видящий, прикован к узким зигзагообразным зеленым тропам на склоне, протоптанным маленькими копытцами горных овец. Ни единый птичий голос не нарушает тишину холмов.

– Пусть… будет… остаться, – произносит она почти неслышно.

Перед глазами Риверса вспыхивает солнце, величественные горы пускаются в пляс. И все же наравне с радостью столь беспредельной, что все его крепкое тело шатается под ее тяжестью, он ощущает и некоторую боль разочарования от своей победы. Его богиня пала с пьедестала, и это он сверг ее!

– Вы понимаете, что говорите? – вскрикивает он в возбуждении. – Иногда мне кажется, что вы произносите слова, смысла которых не понимаете! Вы понимаете, что значит «остаться»? Это не значит «остаться сегодня и уехать завтра»; это значит – остаться навсегда, навсегда, навсегда! Я прошу все или ничего. Понимаете? Что же вы выбираете?

Белинда делает долгий тяжелый вдох, словно приходя в себя после глубокого обморока.

– Все! – отвечает она шепотом; и затем разражается невыносимо горьким криком, в котором слышится мука: – Я не хочу умереть, не узнав жизни!

И боль уходит, поглощенная безмерностью его ликования. Риверс знает, что позже она может вернуться, но сейчас он просто счастлив! Боже, как он счастлив! Он бросился перед своей возлюбленной на землю, целует ее усталые ноги и обнимает колени. Но когда пытается заключить ее в объятия, Белинда судорожно отталкивает его.

– Нет! Нет! – вскрикивает она дико. – Только не сейчас!

– Как! – вскрикивает Риверс потрясенно. – Значит, вы морочили мне голову! Вы это не всерьез!

– Не всерьез? – произносит она с надрывной улыбкой. – Вы думаете, я шучу? Неужели вы не понимаете, что на сегодня я пала достаточно низко?

Голос Белинды затихает, и голова падает на грудь. Его державная королева! Она уже выглядит лишенной короны и скипетра. Немного погодя королева поднимает свое измученное лицо и говорит:

– Нам пора идти домой.

Риверс подчиняется в молчании, и они отправляются в путь. Не успевают они пройти и половины пути, как погода резко меняется и внезапно разражается неистовый ливень. У Белинды нет ни зонта, ни макинтоша, и крупные капли быстро пропитывают насквозь ее легкое платье. Риверс с тревожной заботой обнимает ее. Первым порывом Белинды было отпрянуть; но, опомнившись, она покорно замирает.

«Стоит ли мне теперь отступать перед таким пустяком – мне, которая уже и так зашла столь далеко?»