Хотя, как заметил профессор Форт, никто посторонний и не догадался бы о болезненности его жены, все же до сих пор ее бабушка и сестра, не желая подвергать испытаниям ее неокрепшие силы, не брали ее с собой на дальние экскурсии, которые сами совершали по окрестностям. Однако этим утром миссис Форт, очевидно, должна была вернуться к привычному образу жизни.

– У меня есть для тебя заманчивое предложение, – говорит мисс Черчилль, выбегая навстречу сестре, когда та входит в гостиную после завтрака. Сара подставляет ей для поцелуя свежую, сияющую чистотой и здоровьем щеку. – Бабушка окончательно забастовала, как уже не раз бывало. Ты же знаешь, что в глубине души она терпеть не может всяческие достопримечательности, – не так ли, бабуля? А что касается меня, то я намерена провести долгий и счастливый день в Конистоне и не вижу резона, почему бы тебе не поехать со мной.

По необыкновенной решительности ее тона и взгляда можно заключить, что Сара ждет возражений. Но сестра молчит.

– Тебе лучше согласиться, – с жаром настаивает Сара. – Если ты этого не сделаешь и при этом сохранишь такой же цветущий вид, как сейчас, тебя непременно снова привяжут за ногу к Менандру, не успеешь ты и глазом моргнуть!

Белинда смеется, но как-то безрадостно.

– Это лишь показывает, как мало ты в этом смыслишь; Менандр уже три месяца как вышел в свет.

– О, не сомневаюсь, он оставил после себя кучу «младших братцев», – легкомысленно заявляет Сара. – Ну, так что ты скажешь?

– Ты думаешь, это безопасно? – отзывается Белинда, подходя к окну и с сомнением указывая на туманные испарения, окутавшие горные вершины. – Тебе не кажется, что погода ненадежна?

– А разве она здесь бывает иной? – сухо возражает Сара. – Скорее решай! Да или нет?

– Я спрошу мистера Форта, сможет ли он обойтись без меня, – неохотно отвечает Белинда и медленным шагом выходит из комнаты.

– Передай ему, что он не понесет никаких расходов; тебе не придется платить даже за дорожные заставы! – дерзко кричит ей вслед Сара.

Вскоре Белинда возвращается, и шаги ее становятся еще более медлительными.

– Ну?

– Он ничего не имеет против моей поездки, – вяло отвечает миссис Форт, опускаясь на стул и уныло роняя руки вдоль тела.

– Ты нарочно старалась, чтобы он запретил тебе ехать, но у тебя не вышло! – едко смеется Сара.

– Ты слишком проницательна, – отвечает Белинда, покраснев; эта досада выдает, что сестра попала в самую цель. – Ты своего добилась; ты всегда добиваешься своего. Я еду с тобой, и давай больше об этом не говорить.

Коляска уже подана к дверям, ее обступила кучка зевак, которые обычно глазеют на каждый приезжающий или отъезжающий экипаж. Сара уже уселась в коляску и обменивается сдержанными любезностями, насколько позволяет публичность обстановки, с кем-то, кто стоит на балконе прямо над ее головой. Белинда нарочно подольше провозилась со своим туалетом в надежде, что какая-нибудь внезапная буря все же налетит и помешает исполнению этого столь неприятного ей плана.

Но тщетно. Упрямое и враждебное небо, как назло, окончательно проясняется. Выходя из холла, она украдкой оглядывается по сторонам. Да, он здесь! Голос, который, не будь маневров Сары, мог бы весь день ласкать ее слух, обращается к ней:

– Вы уезжаете?

(Неужели все слышат так же ясно, как и она, полное разочарование и смятение в его голосе?)

– Да, – отвечает она с неожиданно жалобной ноткой, на мгновение подняв на него глаза, – на целый день! На увеселительную прогулку! Пожелайте мне удачи!

Она занимает свое место, подается вперед и необычайно звонким, отчетливым голосом повторяет кучеру направление, которое тому уже было дано: «В Конистон!»

– Я вижу, ты твердо решила, чтобы наша поездка ни для кого не осталась тайной, – иронизирует Сара.

Грудь Белинды тяжело вздымается.

– Я думала, тебе будет приятно, если мистер Беллэйрс узнает, куда мы едем, – огрызается она. – Кстати, кто же будет вести за ним слежку в твое отсутствие?

– У меня есть секретные сведения, что они тоже намерены поехать в Конистон, – невозмутимо отвечает Сара. – Я решила их опередить! План незатейливый, зато мой собственный!

Они едут прочь, подгоняемые свежим озерным ветром, оставляя позади буйство солнечных бликов на воде, наблюдая, как облака поднимаются все выше и выше, задерживаясь лишь кое-где на горных вершинах туманными клочьями, похожими на батистовые платки, будто не желая покидать их сразу.

Путь их пролегает через живописные пастбища, усыпанные цветами – колокольчиками, викой и душистым лабазником, мимо лугов, где женщины ворошат сено у берегов смеющейся Роты, под сенью Лоуригга и через каменный мост над болтливой Брэтей. Все выше и выше они поднимаются между холмов, обильно поросших папоротником в расщелинах, пока на одном из перевалов не останавливаются, чтобы дать лошадям передохнуть.

Прекрасные горные вершины, беседующие с облаками, скалистые бока которых освещены утренним солнцем: Ред Скрис, Фэрфилд, Уонсфелл-Пайк с остроконечной вершиной! Кому из вас даровать корону и скипетр горы-королевы?

Некоторое время обе сестры молча оглядывают это великолепие.

– Жаль, что мы ни капельки не получаем удовольствия, – наконец с сожалением говорит Сара.

Сердце Белинды страстно вторит ей, хотя губы ее сомкнуты. Разве жизнь не полна таких печальных моментов? Изысканных пиршеств с кляпом во рту, который не позволяет тебе отведать яств? С каким восторгом смотрела бы она на эти кудрявые облака и сияющие склоны, на эти прозрачные ручьи, с шумным весельем бегущие вниз по холмам, если бы только… если бы только! И ведь это «если бы» было таким простым и возможным!

– Если бы ты только могла это осознать, – продолжает мисс Черчилль, обращаясь к сестре рассудительным тоном, – я ведь на самом деле куда более приятная компания, чем Дэвид. А ты, надо признать, ничуть не скучнее Беллэйрса.

Но Белинда все так же взирает с угрюмым, болезненным безразличием на напрасно расточаемую перед ней красоту природы.

– Давай попробуем хотя бы притвориться, что нам весело? – убеждает Сара. – Думаю, и я бы смогла, если бы тебе это удалось.

Но миссис Форт не в силах пообещать даже этого.

– Не можешь? – снисходительно вздыхает Сара. – Что ж, я последний человек, кто вправе тебя винить. Лично я тоже никогда не любила пейзаж без привлекательных мужских фигур на переднем плане!

Однако со временем стало казаться, что мисс Черчилль сегодня обречена именно на такой неполноценный пейзаж. Хотя они давно достигли Конистона, пообедали и уже несколько карет и шарабанов успели приехать и разгрузиться, не было ни малейшего признака появления тех самых «привлекательных фигур», на которые она так рассчитывала.

– Побеждена какой-то цитрой! – трагически восклицает Сара. – Если бы не эта цитра, я бы ее перещеголяла. Никогда больше не поеду никуда без цитры!

Белинда печально усмехается:

– Я бы на твоем месте не зарекалась!

– Полагаю, здесь должна иметься какая-нибудь занудная достопримечательность, – зевая, говорит Сара. – Будет нехорошо, если они узнают, что мы ее не видели. Только не озеро – нет! Я этого не вынесу, оно напомнит мне ту лодку! Что нам говорил официант? Медные рудники и водопад? Ну же, взбодрись немного и настрой свой ум на новые впечатления!

Они уже собирались двинуться в путь, как Сара вдруг просияла:

– Я оставлю сообщение, куда мы пошли, на случай если кто-то будет нас спрашивать!

– Это совершенно излишне! – угрюмо отзывается Белинда.

Прогулка, предпринятая в таком унылом расположении духа, едва ли могла принести сестрам удовольствие.

– Дойдя до отеля «Черный бык», мы должны повернуть направо, – обреченно сообщает Сара. – Интересно, что бы случилось, поверни мы налево?

Однако у них нет сил даже на такой эксперимент. Миновав деревню, выбеленную церковь и спросив дорогу у местных жителей, они стали подниматься по горной тропе; справа от них по истертым валунам резвилась маленькая веселая речка, а слева зеленел косогор. Вскоре речка осталась в стороне и скрылась за стеной листвы, но журчащая вода еще долго продолжала их окликать: «Я здесь, скоро мы снова встретимся». Так и случилось. Вскоре дорога свернула вправо, освободилась от тени завистливых сикомор и горных рябин с их красными четками ягод, и путницы подошли к грубому каменному мосту без перил, под которым поток обрушивался вниз, бурля и пенясь. Был ли это тот самый водопад, который они искали? Сестры не знали и не слишком заботились об этом.

– Моя чаша терпения переполнена! – решительно заявляет Сара, усаживаясь. – Мне жарко, у меня подкашиваются ноги, мой хитроумный замысел потерпел крах. Будь тут прямо за углом Ниагара, я бы даже не шелохнулась, чтобы взглянуть на нее. О, зачем я бросила бабушку? Милая бабуля! Как бы она все это возненавидела!

– Даже сильнее, чем ты? – цинично спрашивает Белинда.

Миссис Форт все еще стоит, приковав взгляд к водопаду, а ее сердце снова и снова повторяет горькую утреннюю жалобу: «Как было бы чудесно! Если бы только… если бы только что?»

– Белинда! – раздается вдруг торжествующий голос сестры. – Смотри, мне кажется, там кто-то двигается между деревьев! Да? Я так и думала! Редко когда мои молитвы получали столь однозначный ответ! – Затем ее тон резко меняется на раздраженный: – И надо же ему было притащить с собой этого вечного Дэвида!

* * *

– Вы идете к медным рудникам? – невинно спрашивает мисс Черчилль пару минут спустя, обращаясь к подошедшим. – Мы тоже собирались их посмотреть, но вот силы иссякли…

– Мы и не слышали, что тут есть рудники, – отвечает Беллэйрс с юношеской прямотой. – Мы искали вас; нам передали вашу записку.

Впервые в жизни Сара выглядит капельку глупо.

Белинда по-прежнему не сводит глаз с водопада, словно поглощенная им. В конце концов, он не так уж велик: никакого оглушительного грохота, брызги не обдают влагой, а высота падения – всего несколько футов. Но как ослепительно бела его пена! Как грациозно он ныряет вниз! Как приятен его шум – словно голос Ундины, зовущий своего неверного Гульдбранда![154]

– Я слышал, как вы приказывали кучеру ехать в Конистон! – доносится до слуха Белинды. И это уже не шепот водопада. Она резко отворачивается, но Риверс успевает заметить, что ягоды рябины едва ли краснее ее щек.

И затем как-то само собой выходит, что они вдвоем медленно бредут прочь, словно желая проследовать за ручьем к самым его истокам в недрах гор. По крайней мере, на какое-то время они могут составить ему компанию. Почти в полном молчании они то и дело останавливаются, наблюдая за его прелестными причудами: маленькими каскадами, перекатами и стремнинами. Ручеек поет и танцует в своей ликующей старости (сколько веков уже ему от роду?), так похожей на юность!

– Хотела бы я верить, что сохранюсь так же хорошо! – говорит миссис Форт с взволнованным смехом, присаживаясь на серый камень у дороги, ведущей к медным рудникам.

Солнце на время скрылось, и холмы выглядят понурыми и обремененными заботами. Они тоже стары, как и ручей, но едва ли так же легко несут бремя своих лет. Риверс устраивается у ног Белинды. Вокруг гудят горные пчелы, неподалеку журчит ручеек. Больше нет никакого «если бы»!

– Как долго вы пробудете в «Ловуде»? – неожиданно спрашивает она.

Белинда вовсе не собиралась задавать этот вопрос и горько жалеет о нем, едва он слетает с губ; но слова вырвались сами собой, вопреки ее воле.

– Я уеду, когда вы мне скажете.

Она болезненно морщится.

– Вы не имеете права перекладывать это решение на меня, – говорит она с негодованием, – это невеликодушно. Почему вы сами не в состоянии решить, как вам следует поступить?

– Потому что… – тихо, но твердо отвечает Риверс, глядя ей прямо в глаза, – потому что однажды я уже подвел вас, а потому не доверяю больше самому себе.

Взор Белинды опускается, и теперь уже не рябиновый румянец, а смертельная бледность покрывает ее щеки.

– В этом была моя вина! – тихо отвечает она, белая как полотно.

– Нет! – говорит Риверс с жаром. – Не ваша! Может быть, то обстоятельство, что вы опоздали в тот день, только ускорило развязку, но она была неизбежна, – продолжает он все более страстно. – Это неминуемо должно было произойти. Когда я нахожусь рядом с вами, – произносит он почти с отчаянием, – разве может быть иначе?

Горячие пальцы Риверса машинально обрывают прохладные горные маргаритки.

– Поступайте, как считаете лучше, – лепечет Белинда в слезах.

От моста доносится заливистый мужской смех – верный знак того, что Сара с ее острым язычком торжествует победу над хозяйкой цитры.

Риверс приподнимается и садится; в руке он мнет веточку папоротника.

– Значит… вы даете мне еще один шанс? – произносит он неуверенно. – Вы… вы позволите мне попробовать снова?

Остается ли хоть тень сомнения в том, каким должен быть ее ответ? И все же Белинда колеблется.

– У меня… у меня так мало друзей, – отвечает она, словно оправдываясь. – Я уже говорила вам, что не умею заводить друзей! Моя жизнь так пуста, а теперь, когда я оправилась от болезни, – добавляет Белинда с каким-то ожесточением, – она, без сомнения, будет такой долгой! Вы должны поступить так, как считаете лучше!

Риверс, кажется, целую вечность смотрит на нее в мучительном оцепенении. Понимает ли его любимая, о чем просит? В своей божественной чистоте и невинности она не осознает этого. Он должен решить за нее! Ее голова склонена, и на белые руки и столь же белые маргаритки падает тяжелая слеза. До этой слезы он еще мог сопротивляться! Но не после нее!

– Я должен поступить так, как считаю лучше? – восклицает Риверс в страстном возбуждении, совершенно теряя голову. – Это вы мне говорите? Тогда я считаю лучшим остаться! Все изменилось – теперь все иначе, чем тогда: в тот раз я был застигнут врасплох. Я потерял бдительность! Но кто предупрежден, тот вооружен, вы же знаете! Да, теперь это совершенно безопасно!

– Но так ли это? – вздрагивает Белинда, испугавшись, хотя, быть может, и слишком поздно, безумия в его взгляде и дикого торжества в глазах. – Так ли это?

У нее есть целая неделя, чтобы ответить на этот вопрос.

* * *

– Это ставит меня в такое неприятное положение! – говорит с досадой миссис Черчилль.

После завтрака она сидит за столом перед раскрытым бюваром, в окружении бумаг и счетов. Управляющий отелем только что вышел из комнаты. Обычно невозмутимое лицо пожилой женщины сейчас выглядит расстроенным.

– Так как мы в родстве, то трудно объяснять всем и каждому, что мы не ответственны за его чудачества, – продолжает миссис Черчилль еще более недовольно.

– Небеса так явно создали вас друг для друга, что они никак не могут расстаться с мыслью, будто вы – муж и жена, – говорит Сара веселым голосом, стоя у окна. – Я видела недоверие в глазах управляющего, когда ты так старательно растолковывала ему, что он твой внучатый зять. Он, верно, думал: если уж лгать, зачем же так неправдоподобно?

– Он спорит из-за каждого гроша в своем счете! – негодует миссис Черчилль. – Это так мелочно! Меня аж в жар бросает. Уверена, они бы охотно сами заплатили ему, только бы он уехал! Кончится тем, что он нас отсюда выживет! Ах, Белинда, душа моя, ты здесь? Прости, пожалуйста, но слово не воробей: вылетит – не поймаешь. И ты, право, входишь в комнату точно тень какая, так что и не услышишь.

– Не беспокойтесь, – отвечает Белинда, хотя лицо ее пылает. – Я постараюсь на будущее входить с бо́льшим шумом; а пока, пожалуй, мне будет лучше уйти.

С этими словами она выходит, плотно притворив дверь за собой, а затем решительно поднимается по лестнице в мансарду мужа. Она застает его за точно тем же занятием, что и бабушку. По крайней мере, перед мистером Фортом тоже разложены бумаги и счета.

– Я как раз собирался звать тебя на помощь, – говорит он, поднимая глаза в ту минуту, когда входит жена. – Хотел спросить тебя о некоторых пунктах в этом счете, так как лично я не имею о них ни малейшего понятия. Вот здесь, пятнадцатого числа, указаны две почтовые марки, бутылка воды «Аполлинарис» – восемнадцатого и конверты – девятнадцатого. Действительно ли ты брала все это, или записи появились лишь из-за невнимания управляющего? В таком случае я взыщу с него за подобную преступную небрежность.

– Я нисколько не сомневаюсь, что счет верен, – отвечает Белинда, и лицо ее все еще горит от стыда. – Да и какая разница!

– По моему мнению, разница есть, – резко возражает профессор. – Твоя память, надеюсь, способна вернуться хотя бы во вчерашний день? Ты можешь, по крайней мере, сообщить мне: заказывала ты вчера бутылку сельтерской воды или нет?

– Да! – отвечает она, вызывающе пожимая плечами. – Две, три, полдюжины бутылок!

Муж бросает на нее раздраженный взгляд.

– Ты, кажется, намерена по какой-то необъяснимой причине мне противоречить, – медленно говорит он. – Но это уже не важно, поскольку я решил немедленно оставить это место. Уровень расходов, к которым меня здесь принуждают, – вероятно, из-за ошибочного представления о моем родстве с твоей бабушкой, – несомненно, выше того, на который я рассчитывал.

До сих пор Белинда смотрела перед собой с упрямым безразличием, но при упоминании о предполагаемом отъезде ее беспечность мгновенно пропадает, а щеки бледнеют.

– Ты собираешься отсюда съехать? – спрашивает она тихим голосом и прибавляет с иронией: – Но ведь где бы мы ни поселились, тебе все равно придется платить за почтовые марки, которые я покупаю, и за воду, которую я пью.

– Дело не в одних только расходах, – возражает профессор, слегка покраснев от ее тона. – С каждым днем я убеждаюсь, что здешний воздух мне не подходит. Я хуже сплю с тех пор, как сюда приехал, и сердцебиение значительно усилилось. И не надо так на меня смотреть. У тебя всегда такой недоверчивый вид, когда я упоминаю о своих болезнях.

– Неужели? – отвечает она с рассеянным видом, точно не думая о том, что говорит. – Извини, это не нарочно.

– Я уже написал в отель «Лодор», что на берегу Деруэтуотера, чтобы нам приготовили комнаты на завтра. Почтовая карета отправляется отсюда в одиннадцать часов утра, и…

– Ты хочешь сказать, что мы уже завтра… покидаем это место? – перебивает Белинда, задыхаясь.

Ее глаза расширены, а голос звучит резко и даже грубо, хоть сама она это и не осознает.

Мистер Форт утвердительно кивает.

– Это невозможно! – говорит она быстро. – Ты даже не спросил моего мнения, не посоветовался со мной. Каким образом воздух одного из этих озер может отличаться от другого? Это просто причуды! Как ты сам говорил мне на днях: не стоит потакать мнительности больного, иначе она будет только прогрессировать.

Профессор откладывает счет, который до этого изучал, стараясь найти ошибки, способные уменьшить итоговую сумму, и пронзительным взглядом впивается в жену.

– Для меня необъяснимо, почему тебе так не хочется уезжать отсюда, – произносит он очень медленно. – Что привязывает тебя к этому месту?

В тоне мужа есть – или, по крайней мере, Белинде так слышится – нечто такое, чего она никогда раньше не замечала; нечто, сразу заставляющее ее умолкнуть. Внезапное безумие овладевает ею – так и подмывает хоть раз выложить правду; сказать все в лицо, бросить игру и покончить с этим! Правда, это длится лишь миг; короткая вспышка безрассудства оставляет Белинду дрожащей и объятой ужасом – не перед мужем, а перед самой собой.

Профессор уже давно перестал сверлить Белинду взглядом и снова углубился в счета, но, когда она наконец подала голос, стало ясно: ему больше не стоит опасаться непокорства со стороны жены.

– Дилижанс уходит в одиннадцать часов? Хорошо, я буду готова к этому времени.

Говоря это, она встает и, едва передвигая ноги, направляется к двери.

– Если увидишь слугу, скажи, чтобы он прислал ко мне управляющего, – бросает ей вслед супруг. – Он никогда не приходит на мой звонок, а в этом счете много пунктов, которые я решительно намерен оспорить.

Покорно исполнив его поручение, миссис Форт снова возвращается к гостиной внизу.

– Бабушка здесь? – приоткрывает она дверь.

– Ее нет, – отвечает Сара со своего обычного сторожевого поста у окна. – Сказать по правде, я порядком отчитала ее за невежливость с тобой; она прекрасно заметила, что ты вошла. А знаешь, на что она больше всего рассердилась? – добавляет Сара, смеясь. – Я сказала, что с возрастом она, похоже, начинает глохнуть.

Раз путь свободен, Белинда входит и в полном изнеможении опускается в кресло.

– Хотя, надо признать, ей довольно досадно, – продолжает Сара с видом беспристрастного судьи, – что ее подозревают в сговоре со скупердяем, живущим наверху. Было бы неплохо, если бы мы могли доказать всем, что между нами и им нет никакой связи, кроме нежной семейной привязанности!

– Этот «скупердяй» желает ровно того же, – отвечает Белинда. Но на этот раз краска стыда за мужа не заливает ее – отчаяние отогнало всю кровь от лица назад к сердцу. – Впрочем, в любом случае скоро он не будет вам докучать!

– Неужели он умирает? – восклицает Сара с величайшим оживлением, бросая свой пост и спеша к сестре.

– Он грозится, что если останется здесь, то непременно умрет! – горько бросает миссис Форт.

– Интересно, а с ним и вправду что-то не так? – с любопытством спрашивает Сара. – В его болезнях есть нечто интригующее; я всегда жалела, что не воспользовалась случаем узнать о них побольше. Полагаю, с его сердцем действительно должно быть что-то неладно, иначе врачи не прописали бы ему капли.

– А разве они не прописали бы пилюли для печени или микстуры для селезенки, пожалуйся он на эти органы? – язвительно отвечает Белинда. – Тебе не кажется странным, что он столь безнадежно болен вот уже немало лет? Нет-нет! – она пожимает плечами. – Можешь не беспокоиться; этот человек нас всех переживет!

– Тогда почему же он скоро не будет нам докучать? – недоумевает мисс Черчилль.

– Он вообразил, что это место ему вредит, – отвечает Белинда глухим, безжизненным голосом, – и поэтому завтра утром мы уезжаем на Деруэтуотер; каретой, которая отправляется в одиннадцать.

– И ты согласилась?! – тоном крайнего удивления спрашивает Сара.

Ответ ее сестры на этот простой вопрос следует не сразу, да и ответом-то это не назовешь.

– Сара, – начинает Белинда, побледнев еще сильнее прежнего, – помнишь, ты как-то сказала мне, что я могу погубить себя и… – она делает паузу, судорожно вздыхая, – вместе с собой Дэвида Риверса?

– Да, помню! – сухо отвечает Сара.

– Тогда почему же, – почти шепотом продолжает миссис Форт, – почему же ты больше не повторяла мне этого? Особенно в последнее время.

Мисс Черчилль удивленно вскидывает брови.

– Душа моя, – откровенно заявляет она, – ты приняла то мое предостережение вовсе не так, чтобы поощрить меня к дальнейшим советам.

Белинда бессильно опускает голову на грудь.

– Ты была тогда не так уж далека от правды, – слабо произносит она, – а теперь ты была бы к ней еще ближе!

Наступает молчание. Сара беспокойно расхаживает по комнате, заложив руки за спину. Похоже, признание сестры не стало для нее неожиданностью: на ее лице читается не столько удивление, сколько искренняя тревога.

– И ты уедешь? – внезапно останавливается она перед сестрой. – Но кто помешает Риверсу последовать за тобой?

Губы Белинды дрожат.

– Он этого не сделает, если я попрошу об этом.

Ее глаза тоскливо и печально глядят в окно – на горы и на озеро. Вершины первых все еще окутаны таинственным утренним туманом, но вся гладь озера уже залита солнечными лучами. А ведь завтра он собирался покатать ее на лодке!

Вдруг унылая покорность Белинды сменяется резким взрывом отчаяния.

– Господи! – вскрикивает она, вскакивая. – Я же совсем забыла! Ведь сегодня он был вынужден уехать по делам в Милнторп и не вернется до завтра. А когда вернется, нас уже здесь не будет! Нас уже не будет!

– Он примчится следом с первой же почтовой каретой! – замечает Сара с циничным здравомыслием.

Белинда издает слабый стон.

– Я должна написать ему!

– Не вздумай! – предостерегает Сара. – Никогда не пиши! Что бы ни случилось, придерживайся этого золотого правила! Во всей Европе, – добавляет мисс Черчилль с ноткой гордости, – не найти ни клочка бумаги, на котором была бы хоть пара строк, написанная моим почерком!

Белинда снова тяжко стонет.

– Если я не напишу, он, конечно, разыщет нас; если только… – ее взгляд снова совершает скорбный прощальный путь к озеру, – если только я не объявлю в отеле, что не желаю, чтобы ему сообщили наш адрес.

– Этого никак не следует делать, – сухо замечает Сара. – Вряд ли будет благоразумно брать в поверенные слуг отеля.

Наступает молчание. Мисс Черчилль продолжает беспокойно прохаживаться взад и вперед, не отвлекаясь даже на звуки цитры, отчетливо доносящиеся снизу, и на мужской и женский голоса, вовсю подпевающие инструменту.

– Я полагаю, – вздыхает она, – что в конце концов это ляжет на меня. Наши роли поменялись. Всю жизнь я просила тебя исполнять мои неприятные поручения, а теперь мне приходится оказать ту же услугу тебе. Полагаю, я должна сама все ему сказать?

– Ты?! – внезапно поворачивается к ней Белинда; в ее голосе и взоре вспыхивает страстный протест, и дремлющая в груди бессмысленная ревность снова пробуждается. – Почему именно ты?

– Может быть, ты предпочитаешь, чтобы ему сказала бабушка? – спокойно спрашивает Сара. – Кто-нибудь да должен сообщить ему; неужели ты думаешь, что я так уж гонюсь за этой честью!

Перед трезвой рассудительностью сестры кровь Белинды медленно остывает, и голова ее снова падает на грудь. Какие же здесь тонкие полы! Слышно каждое слово дурацкой песенки, которую выводят Беллэйрс и девица в красном, но мисс Черчилль и бровью не ведет. Белинда заговаривает первой, хотя голос ее звучит так глухо, что смысл слов едва понятен:

– Скажи ему как можно деликатнее…

– Неужели ты воображаешь, что от моего сообщения Риверс упадет замертво? – иронизирует Сара. – Помнится, ты уже опасалась когда-то, что смерть отца убьет его, однако он остался жив! Ха! Мужчину не так-то легко убить!