Комната профессора, так же как и комната Белинды, находится под самой крышей. Как известно, экономии в отелях достигают, лишь соглашаясь с необходимостью утомительных восхождений на верхние этажи, и профессор преследовал эту цель до самого чердака.

В первое время бесчисленные лестничные марши, по которым миссис Форт приходилось карабкаться, чтобы добраться до своей мансарды и узкой железной кровати, сильно утомляли ее, ослабевшую после болезни; но ежедневное повторение и возвращающееся здоровье сделали эту обязанность привычной. Во всяком случае, теперь Белинда не задумывается, стоит ли подниматься, если к тому нет крайней необходимости. И вот полчаса спустя после возвращения Сары она сперва робко стучит, а затем нерешительно заглядывает в комнату мужа.

– Кто там еще? Зачем держать дверь открытой и устраивать сквозняк? Затворите ее немедленно! – раздается ворчливый голос изнутри.

Белинда входит. Из-за тесноты отведенного ему помещения профессору приходится изощряться для того, чтобы найти место для своих вещей, и принадлежности его туалета вынуждены лепиться вдоль стены. И постель, и пол завалены фолиантами и рукописями, которые громоздятся, изгнав кувшин и таз, даже на узком умывальнике.

На единственном стуле восседает обитатель этого чердака; меховое пальто укутывает его тощую фигуру, на голове красуется теплая ермолка, ноги водружены на грелку с горячей водой, на худых коленях лежит бювар, а чернильницу он держит в левой руке.

– Пожалуйста, осторожнее, смотри, куда ступаешь! – резко замечает он жене. – Разве ты не видишь, что наступила на Тертуллиана?[150]

Белинда не видела, но тотчас же исправляет свою оплошность.

– Кажется, я выразил желание, чтобы меня сегодня не беспокоили, – продолжает профессор, видя, что она не спешит объяснять причину своего появления. – Так как мне приходится нести все бремя трудов в одиночку (с укоризненным взглядом на ее праздную и явно дышащую здоровьем красоту), то я крайне стеснен во времени. Конечно, у тебя есть основательная причина, чтобы нарушить мое распоряжение?

– Я подумала, что ты удивишься, если не увидишь меня сегодня за табльдотом, – холодно отвечает Белинда, – а потому пришла сказать, что не намерена появляться там сегодня вечером. Ты не против моего отсутствия?

– Неужели тебе опять нездоровится? – спрашивает профессор с недобрым беспокойством во взгляде.

Она качает головой, горько улыбаясь. Слишком очевидно, что эта тревога вызвана не заботой о ее здоровье, но опасением, что ему придется снова тратиться на докторов.

– Вовсе нет.

– Ты, однако, очень запыхалась, – замечает мистер Форт раздраженным тоном.

– Не более, чем это неизбежно, когда приходится карабкаться в эту голубятню под самой кровлей, – сухо отвечает Белинда.

Должно быть, цвет ее лица развеял подозрения профессора насчет ее самочувствия, потому что он снова обмакивает перо в чернильницу.

– Ты не ответил на мой вопрос, – резко говорит Белинда, убедившись, что муж намерен игнорировать ее присутствие.

Он делает жест досадливого нетерпения.

– Мне казалось, что вопрос едва ли требует ответа. Ты сообщила утром управляющему о своем намерении отсутствовать?

– Нет, не сообщила.

– В таком случае об этом не может быть и речи. Согласно правилам отеля, за каждое блюдо, не отмененное заранее, взимается плата; я же решительно не в том положении, чтобы поощрять столь безрассудную расточительность.

От пренебрежительного и грубого тона, которым это было сказано, щеки Белинды вспыхивают.

– Никакой расточительности не будет, если я не велю подать себе обед в комнату, – упрямо отвечает она, – я намерена немного попоститься.

– И подвергнуть себя риску рецидива? – восклицает профессор с неудовольствием. – Я решительно запрещаю тебе подвергать себя подобной опасности!

– Я могла бы выпить чаю в гостиной бабушки; уверена, что она не пожалеет для меня одной чашки.

– Я прошу тебя не делать ничего подобного, – возражает он, уязвленный то ли ее настойчивостью, то ли тем акцентом, который был намеренно сделан на местоимении «она». – Твоя бабушка, разумеется, вольна в своих поступках; но я считаю, что стоит лишь раз позволить себе такие бессмысленные излишества, как частная гостиная и еда, подаваемая отдельно, как это превращается в привычку, и счета тотчас же возрастают непомерно. Поэтому я должен просить тебя подчиняться общему распорядку отеля.

Профессор удивлен полным молчанием, с каким жена принимает его отповедь, и раздраженно вскидывает на нее глаза. Она стоит неподвижно, взирая на него с улыбкой, значение которой трудно было бы определить.

– Итак, ты настаиваешь на том, что я должна обедать в столовой? – произносит она с тихим нажимом.

– Я не вижу причин для уклонения от обычных правил, – возражает профессор с досадой. – Ты, кажется, совершенно оправилась от своей болезни, – добавляет он с обидой в голосе, – теперь трудно поверить, что тебя считали больной. А ничто так не вредно, как потакание прихотям мнимых больных.

Странная улыбка словно бы застыла на лице Белинды.

– Поверю твоему большому опыту, – отвечает она со спокойной дерзостью.

Краска бросается в высохшее, как пергамент, лицо профессора.

– Ты хочешь оскорбить меня, – говорит он с нескрываемым гневом, – намекая, что я – malade imaginaire[151]?

Белинда беспечно пожимает плечами.

– Я думаю, ты и наполовину не так болен, как это изображаешь.

– В самом деле? – отвечает он. – Что ж, возможно, когда-нибудь ты убедишься в противном.

Во взгляде и словах мужа столько зловещей, торжественной значимости, что на мгновение Белинда замолкает и ошеломленно смотрит на него; он же жестом указывает ей на дверь, от негодования не в силах произнести ни слова. Но едва дойдя до лестничной площадки, Белинда успокаивается.

– Пфф! – саркастически говорит она себе. – Этот «больной» еще переживет всех нас!

* * *

Колокол, призывающий к табльдоту, уже прозвонил, и постояльцы отеля «Ловуд» потянулись в большую светлую столовую, быстро заполнив два длинных стола, где, по мере того как сезон приближается к разгару, места для локтей с каждым днем становится все меньше. Старые жильцы заняли свои привычные места, а новых проводили на свободные. Старейший постоялец, который традиционно читает молитву, уже закончил ее, и хозяин отеля теперь разливает суп. Белинда сидит на своем обычном месте, между мужем и сестрой. Это место она выбрала сама – во всяком случае, что касается соседства с сестрой. Профессор – не лучший собеседник для долгого обеда: он занят почти неразрешимой задачей – как съесть все оплаченное, но в то же время не повредить своему капризному пищеварению, и это заставляет его по большей части хранить полное молчание. А Сара смыслит в пищеварении не больше, чем страус эму; поэтому Белинда обычно рада ее живым комментариям о сотрапезниках, что помогает ей пережить скуку во время долгих и утомительных смен блюд.

Сегодня она слушает сестру лишь вполуха. Хотя она вошла и заняла свое место, ни разу не подняв глаз, она все же сразу почувствовала, что для нее эта полная зала пуста. Постепенно Белинда позволяет своему взору скользнуть по сторонам, чтобы подтвердить то, в чем и так уверена. Перед ней все те же лица, которые за неделю совместных трапез стали ей более знакомы, чем собственное отражение. Вот ее привычные vis-à-vis, семейство биржевого маклера: веселый краснолицый отец, отпускающий в их с сестрой адрес остроумные шпильки – впрочем, вполне благопристойные, – цветущая дородная мать и изысканно-элегантная дочь. На дальнем конце стола – несколько невзрачных новичков. Это все! Правда, он может сидеть за другим столом, к которому она обращена спиной; но смущение мешает ей повернуть голову, чтобы удостовериться в этом. Будь он там, его наверняка заметила бы Сара, которая то и дело бросает беспокойные взгляды через плечо в поисках объекта собственного интереса.

– А вот и они идут! – восклицает Сара, толкая сестру локтем. – Все, кроме девицы в красном! Все, кроме Беллэйрса! Неужели они до сих пор в динги? Я буду жаловаться управляющему!

Белинда слабо улыбается. Тарелки из-под супа исчезают. Очевидно, он не придет. Ее борьба с самой собой оказалась бессмысленной. Вероятно, Риверс решил, что благоразумнее будет им вовсе не видеться. И теперь он никогда не узнает, что ее присутствие здесь было вынужденным.

Как эти господа напротив пялят на нее глаза! Белинда начинает отчаянно обмахиваться веером; но профессор тут же просит ее перестать, так как это заставляет его чихать.

– Он, должно быть, перевернул лодку и утопил ее! – шепчет Сара на ухо сестре. – Надеюсь, что так; поделом ей! Боже милостивый!

Последнее восклицание было произнесено в тоне, столь далеком от хладнокровного спокойствия ее прежних рассуждений, что Белинда невольно вздрогнула – вздрогнула так, что это мог заметить даже тот мужчина, который только что вошел в залу, кого лакей почтительно проводил к месту за соседним столом.

– Ты знала, что он здесь? – вполголоса спрашивает Сара.

Но Белинда не отвечает. Безумное облегчение и сумасшедшая радость сдавливают ей горло.

– Знала? – настойчиво повторяет сестра. – Неужели это возможно?..

– Ты думаешь, это я его позвала? – шепчет Белинда с волнением. – Я не виновата, что он здесь.

В ее мечущих молнии глазах столько тревоги, что Сара благоразумно прекращает расспросы.

– Какое странное совпадение, что они оба объявились здесь в один и тот же день, – говорит она, вновь обращаясь мыслями к неверному Беллэйрсу.

К счастью для Белинды, тот как раз появляется в зале, а за ним следует и его спутница; и теперь до конца обеда разговор мисс Черчилль превращается в негодующий монолог – живой комментарий к каждому их движению.

– В жизни не видела столь бесстыдной пары! Ему, видно, совершенно наплевать на то, что я его вижу! Удивительно, что он еще не поймал мой взгляд! Ах! Вот он видит меня!

Белинда вполне довольна тем, что этот монолог подле нее течет беспрепятственно. Молчаливый муж, вечно погруженный в ипохондрию, поглощенная собой сестра – о каких лучших соседях могла бы она мечтать? Даже семейство напротив, чье внимание прежде досаждало ей, увлеклось яствами и забыло о ней. Белинда может откинуться на спинку стула и греться сознанием того, что, хотя он и скрыт от ее взора, она сама уж точно не скрыта от него. Должно быть, он гадает, почему ее волосы коротко острижены.

Считает ли он ее новый облик привлекательным? Или, напротив, находит, что стрижка обезобразила ее? Впервые вопрос о том, к лицу ли ей ее короткие кудряшки, возник в уме миссис Форт. Белинда не принадлежала к числу тех счастливых женщин, которые осознают свою красоту и возможности, с ней связанные. Она если и думала о своей красоте, то только в контексте привлекательности для него. Сильно ли она подурнела? Белинда проводит рукой по своим шелковистым прядям, словно желая получить ответ через осязание. При этом движении из-за тесноты, ставшей уделом каждого сотрапезника, ее локоть на мгновение касается рукава мужа.

– Прошу прощения! – говорит она, вздрогнув.

Никакой гальванический шок, вызывающий болезненное смещение в костях и суставах, не мог бы более резко низвергнуть ее из того мира грез, в котором она, счастливая и кудрявая, блуждала в течение трех смен блюд.

– Ты ничего не ешь! – замечает профессор, укоризненно глядя на ее тарелку и с обидой сопоставляя в уме собственные героические усилия с ее пассивным и предосудительным воздержанием. – Это просто глупо – тратиться для тебя на приличную еду! Платить за твой обед – значит попросту выбрасывать деньги на ветер!

– Хуже было бы, если бы я стала заставлять себя есть, когда мне не хочется, – отвечает Белинда с досадой, и на этом супружеская беседа прекращается.

Обед тоже вскоре окончен. Старейший постоялец во второй раз прочел молитву; послышался шорох платьев, и все потянулись из столовой в сени, а оттуда – на лужок перед отелем и на пристань. Обычно семейство Черчилль не принимало участия в этом гулянии, предпочитая уединение своей гостиной, но сегодня Белинда медлит. Она должна поговорить с ним. Ради справедливости к самой себе, к нему и даже к мужу – она должна объясниться. Невозможно оставить его в том заблуждении, в котором он неизбежно сейчас находится.

– Ты идешь гулять? – спрашивает Сара, бросая проницательный взгляд на разволновавшуюся сестру. – Я с тобой. Эта особа имела дерзость снова утащить его к ним на балкон. Похоже, они ничуть не горят желанием быть нам представленными. Фр-р (поеживаясь), как холодно; пойду принесу свой маленький французский капор; если уж это не выманит его оттуда, то не выманит ничто!

Она убегает, а Белинда, стараясь сохранять как можно более невозмутимый вид, идет к пристани и, облокотившись на перила, смотрит вниз на неспокойную озерную воду. Вечер выдался промозглым и совсем не летним; ветер сырой и порывистый. Облака окутали холмы и душат пробивающуюся луну. Многие, озябнув, поспешили укрыться в отеле. Другие выходят вновь, экипированные пальто «ньюмаркет» или меховыми накидками. Как могут они находить этот вечер холодным? Белинде он кажется знойным. Глаза ее прикованы к сердитым маленьким волнам, что разбиваются о пристань и берег; а за ее спиной снуют праздные гуляки, попыхивающие сигаретами и болтающие друг с другом. Но не все проходят мимо. Одна пара ног нерешительно замирает подле нее.

– Вы получили мою записку?

Лицо его, быть может, и стало старше, а почерк – тверже, но голос его дрожит ничуть не меньше прежнего. Какой смысл радоваться этому? И все же Белинда рада.

– Да, – отвечает она шепотом, не поднимая глаз и не выказывая ни малейшего удивления ни его присутствию, ни тому, что он опустил все обычные формы приветствия. – Но вы не должны делать никаких выводов из моего появления здесь.

Она умолкает и, если бы не слышала его прерывистого дыхания рядом, могла бы подумать, что он ушел, а не в полном безмолвии ожидает ее объяснений.

– Мой… мой… мистер Форт настоял на том, чтобы я обедала, – говорит Белинда, вспыхивая до корней волос от осознания всей жалкой нелепости этого оправдания. – Это… это весьма прозаическая причина, – добавляет она с нервным смешком, – но он не пожелал, чтобы мой обед пропал даром!

Снова тишина. Неужели ему нечего сказать? Ни слова о том, что рад ее видеть? Вероятно, он собирается с духом, чтобы потребовать ответа на свой вопрос, который она фактически оставила без внимания. Вероятно, он собирается – о, что за варварство! – снова заставить ее принимать решение. А быть может, за последний час он научился тому, что не следует лезть на рожон и ворошить прошлое. Но, когда Риверс наконец заговаривает, это совсем не те слова, которых она страшилась.

– Вы были больны?

– Вы судите по моим волосам, я полагаю? – отвечает она, снова смеясь. – В противном случае, как говорит мистер Форт, никому бы и в голову не пришло, что я была нездорова.

Уже второй раз за две минуты она цитирует своего мужа. Не пытается ли она прикрыться им, как щитом?

При звуке этого имени легкая дрожь пробегает по телу Риверса.

– Но вы все же были больны?

– Ничего особенного, – говорит она, передернув плечами, – ни воспаления мозга, ни застарелой чахотки. Я просто… – это весьма обычный недуг в Оксбридже, знаете ли, – я надорвалась от непосильного труда. Я так всем и говорю, что надорвалась от трудов; это так благородно звучит.

Возможно, для ушей Риверса это звучит не столь хорошо.

– От трудов?! – повторяет он в ужасе. – Неужели ваш… но кто же заставлял вас так трудиться?

– Никто… я сама! – отвечает Белинда словами Дездемоны, и в ее речи столько же правды, сколько было в словах жены Отелло[152]. Как громко и неспокойно бьются волны под ними! – А вы? – произносит она мягко. – Что было с вами? Во всяком случае, – добавляет она с меланхолической улыбкой, – как бы много вы ни трудились, вы-то не надорвались!

– Нет, – отвечает Риверс с неким смирением, словно ему стыдно делать подобное признание, – я не надорвался.

– Вас трудно свалить с ног, – замечает она, глядя на него чуть ли не с упреком за его здоровье и силу. – А вообще, мужчины умирают легче, чем женщины; вы умираете, когда не хотите этого, а мы не можем умереть, когда хотим: так всегда бывает в этом лучшем из миров[153].

Она выпрямилась и подняла к небу лицо, которое казалось теперь иным, смягченным этими детскими кудряшками. Какое странное небо! Облака, точно гигантские завитки или столпы жертвенного дыма с алтаря некоего темного божества, и яркая, почти полная луна, пробивающая себе путь сквозь угрюмые тучи. Как мало людей осталось на пристани! По какому праву она все еще здесь? Окна в гостиной бабушки уже занавешены. Белинда видит на шторе силуэт миссис Черчилль в чепце. Увы! Через пять минут она тоже должна быть там!

– Неужели вы желали умереть? – спрашивает Риверс тихим, взволнованным голосом.

(Неужели эта женщина может желать, чтобы мир погрузился во тьму с ее исчезновением?)

– Да, – мечтательно отвечает она. – Нет… да… при условии, что я смогла бы вернуться сюда опять, если бы мне не понравилось на том свете. А вы? Но нет, конечно, вам было бы жаль расстаться с вашими рабблами и патентом. Кстати, что у вас с патентом? Уже получен?

– Патент! – восклицает молодой человек, рассмеявшись. – Неужели вы помните про патент?

– Помню ли я? – с некоторым вызовом восклицает Белинда. – Неужели, если бы я собиралась получить патент, вы забыли бы про это!

– Это уже теперь старая история, – отвечает он с улыбкой, – патент получен несколько месяцев тому назад. Наша фирма с успехом внедрила новинку; другие последовали нашему примеру, и…

– И вы на пути к тому, чтобы стать богачом и лорд-мэром. Помните, я всегда говорила вам, что вы кончите тем, что станете лорд-мэром! Да, вы – любимец судьбы.

– Любимец судьбы! – повторяет он за ней с надрывом в голосе. – Да, вы говорили мне это еще в Оксбридже; неужели эта шутка так понравилась вам, что ее стоит повторять и теперь?

На пристани, кроме них, не осталось ни души. Даже тень миссис Черчилль исчезла со шторы. Ясно, что она велела зажечь огонь в камине и пододвинула к нему свое кресло. Неужели никому нет дела до этой черно-серебристой воды, до этих громадных облаков и торжествующей девственной луны? Ни одной души! Все это только их – его и ее! Все это холодное, стальное великолепие ночи, завывание ветра и громкий плеск волн! Белинда была готова зарыдать. Она подумала, что, быть может, ее дух ослаблен недавней болезнью.

– Вам не угодишь! – почти истерически смеется она. – Чего же вам еще надо?

– Чего мне надо? – раздается вдруг совсем рядом будничный голос Сары. – Мне бы сейчас грелку, меховое пальто и немного горячего вина. А, это вы? – мисс Черчилль удостаивает собеседника сестры небрежным кивком. – Белинда, ты с ума сошла? Верно, хочешь простудиться и опять заболеть?

В тоне Сары и в той решительности, с какой она берет сестру под руку и уводит за собой, чувствуется такая сила, что Белинда, чувствуя укоры совести, не в силах ей сопротивляться.

– Я… я… поджидала тебя, – лепечет она.

– А Дэвид скрашивал твое ожидание? Ну-ну, – Сара пожимает плечами, возвращаясь к своему обычному легкомысленному тону. – К сожалению, меня задержали. Беллэйрс подкараулил меня на площадке. Я знала, что этот капор не подведет! Беллэйрс все рассказал мне: та девица играет на цитре – кажется, в этом ее главное очарование. Что ж, я тоже буду играть на цитре!