Наше лето – только выкрашенная в зеленый цвет зима[148].
Жизни профессора, миссис Форт, Сары – всех тех, до кого нам есть дело, – оскудели на целый год с тех пор, как мы их оставили. «Фрагменты из Эмпедокла» вышли в свет, и, так как не менее трех человек прочли их, можно сказать, что книга имела успех. Во всяком случае, успех был достаточен, чтобы поощрить профессора и дальше рыться в писаниях Отцов Церкви в поисках новых раритетов. Пока что, впрочем, ему приходится копаться там в одиночку. Его секретарь не выдержал; ломовая лошадь рухнула под своей ношей. Без сомнения, скоро ее снова поставят на ноги и заставят продолжить путь, но пока что спина ее свободна и она выпущена на пастбище.
Прошли долгие месяцы беспросветного, безрадостного труда. Оглядываясь на них впоследствии, Белинда только дивилась, что они не возымели своего неизбежного действия раньше. Месяцы непрестанного прилежания, сидения согнувшись в три погибели над манускриптами и корректурами, отчего стесняло грудь; полное отсутствие моциона и отдыха – ведь по собственной воле она отреклась и от того, и от другого. Мысль работает все более вяло, память слабеет – а какая иная цель ее жизни теперь, как не убить и то и другое в изнеможении от непосильной работы? Зачем и для кого ей щадить себя? Она будет идти, пока не упадет.
Что же касается профессора, то он с удовольствием воспринял подобную метаморфозу; она пришлась ему как нельзя более кстати: как и всегда, он был безучастен ко всему, что лично его не касается, и вместе с тем, как всякий болезненный человек, относился с безусловным недоверием к чужим недугам и к тому, чтобы кто-нибудь, кроме него самого, мог быть болен, пока наконец в один прекрасный день жена его не свалилась с ног. Как Белинда была рада этому срыву! Как неистово молила она небо, чтобы он стал последним! Но нет. Какую бы дверь ни выбрала миссис Форт, чтобы покинуть этот мир, это определенно не будут врата полного нервного истощения, при котором внимательные доктора единодушно прописывают немедленную перемену обстановки, безделье и удовольствия.
Профессор всегда сердится на всякого, кто болен; но когда болезнь влечет за собой остановку в работе, дорогое лечение и еще более дорогое путешествие, то негодование профессора так сильно, что не находится слов для его выражения. Он едва ли не больше сердит на жену за то, что она заболела, чем та сердита на себя за то, что выздоравливает. Аптечные склянки раздражали его ничуть не больше, чем ее саму – возвращающийся аппетит, восстановившийся сон, прибывающий вес и спадающая лихорадка. Белинда хотела умереть; а мистер Форт, раз его жена оказалась такого слабого здоровья, тоже был бы не прочь от нее избавиться. Но вот она оживает и собирается жить дальше, чтобы ввести его в расходы на поездку к Английским озерам[149]. Кажется, он никак не может отделаться от мысли, что она сделала это нарочно.
Утро, как обычно, выдалось дождливым, и все постояльцы отеля «Ловуд» на Уиндермире оказались заперты в четырех стенах. Послеполуденный час принес с собой небольшое просветление – скорее просто затишье перед новой непогодой, нежели истинную надежду на погожий день. Замок Рэй, возносящий над лесами свои серые башни прямо напротив гостиницы, снова явился взору. Вершины Лэнгдейл-Пайкс только что сбросили дождевые облака со своих зазубренных гребней; однако те столпились вокруг, готовые в любой миг вновь опуститься и поглотить их. Они все еще крепко удерживали Уэтерлам, хотя их прозрачное сияние показывало, что солнце находится прямо за ними и вскоре промчит свою блистательную отважную колесницу по их туманным телам.
В гостиной с высокими окнами на втором этаже стало веселее, тем более что профессора Форта в ней не было, да и гостиная была не его. Так как сестра Белинды и ее бабушка изъявили желание пожить здесь вместе с ней, то профессор Форт милостиво разрешает жене пользоваться их гостиной, к тому же решительно заявил, что средства не позволяют ему потратиться на такую роскошь. В кресле, набитом конским волосом, – того неудобного фасона, что принят в отелях и который стесняет движения рук и вынуждает подавать голову вперед, – сидит миссис Черчилль, безмятежно наблюдая за разгружающимся дилижансом. В определенный период старости, при ровном характере и полном отсутствии чувств, человек часто кажется на несколько лет застывшим в одном состоянии. С тех пор, как мы расстались с миссис Черчилль, она ничуть не переменилась. К ее немногим морщинам не прибавилось ни одной новой, и ямочка на щеке все так же появляется и исчезает при улыбке. На софе по праву больной лежит Белинда с остриженными курчавыми волосами; а из окна, не занятого миссис Черчилль, почти по пояс высунулась Сара, поочередно то с лихорадочным интересом наблюдая за происходящим на улице, то оглядываясь через плечо, чтобы доложить о действиях семейства, живущего этажом ниже, у которого, на ее счастье, имеется балкон, где время от времени появляются домочадцы.
– Там два брата, две сестры и жена! – оживленно возвещает она. – Я никак не пойму, кого из братьев эта жена; кажется, никто из них не обращает на нее ни малейшего внимания!
– Может быть, на ней женились из-за денег, – отвечает миссис Черчилль. – Ах, боже мой! – восклицает она, вновь возвращаясь к созерцанию дилижанса. – Какой большой груз для этих бедных лошадей, как они взмылены!
– Все теперь вышли на балкон! – с восторгом возглашает Сара. – Скорее, Белинда, иди и погляди!
– Я верю тебе на слово, – лениво отвечает ей сестра.
– Просто невыносимо видеть такую жестокость! – замечает миссис Черчилль совершенно благодушным голосом, продолжая следовать своей мысли.
– Они играют в волан, – заявляет Сара. – Как жаль, что у нас нет ракеток и волана!
– И с кем же ты рассчитываешь играть? – сухо вопрошает бабушка. – С профессором или со мной?
– Они уронили волан на дорогу! – продолжает Сара с крайним увлечением. – Теперь к ним присоединился еще один джентльмен; он не может быть третьим братом. Они бьются с ним об заклад на один шиллинг, что он не решится перелезть через перила балкона и спуститься по железной опоре, чтобы достать его. Какой он будет дурак, если сделает это! Но я, право, его где-то уже видела! Хоть бы он посмотрел вверх! Ой, бабушка! Белинда! Бабушка! Да это же… это ведь молодой Беллэйрс!
На этот раз обе повинуются ее призыву; но потому ли, что их шаги оказались громче, чем они думали, или по какой другой причине, но компания внизу выбрала именно этот злополучный миг, чтобы поднять головы. В ту же секунду все три дамы поспешно и сконфуженно отпрянули назад от окна.
– Юный Беллэйрс! Бедный юный Беллэйрс! – кричит Сара, бросаясь в кресло и посмеиваясь. – Юный Беллэйрс и динги! Белинда, помнишь динги?
(Вряд ли Белинда могла об этом позабыть.)
– Хотела бы я знать, есть ли здесь динги, в котором я могла бы его прокатить? – задумчиво продолжает мисс Черчилль. – Бабушка, ты знаешь, конечно, что в динги могут поместиться только двое? Но если ты будешь настаивать, чтобы в интересах благопристойности мы тебя взяли с собой, мы как-нибудь втиснем и тебя.
Миссис Черчилль смеется.
– Решать этот вопрос не к спеху, не правда ли? – отвечает она, подхватывая шутку. – И так как динги здесь еще нет, а коляска уже у подъезда, то, полагаю, мы можем ехать кататься.
– Он увидит меня, когда я буду садиться! – кричит Сара, торопливо подбегая к зеркалу и поправляя шляпку. – Ведь они так же подглядывают за нами, как и мы за ними. Ну и пускай! Я льщу себя надеждой, что умею садиться в экипаж элегантнее любой другой женщины в Англии!
Мисс и миссис Черчилль уехали (впрочем, Сара, уходя, просунула голову в дверь, чтобы настойчиво шепнуть: «Смотри же, не спускай с них глаз!»), и Белинда остается в гостиной наедине со всеми этими креслами из конского волоса. Быть может, желая лучше исполнить наказ сестры, она покинула софу и, пододвинув бабушкино кресло ближе к окну, мечтательно уставилась на озеро, отделенное от отеля лишь дорогой, живой изгородью и полоской травы. На темные еще мгновение назад холмы напротив внезапно излился целый поток солнечных лучей! Но они исчезли так же быстро, и только лужайка у самой воды стала ослепительно ярко-зеленой.
Если бы она умерла, как того желала, то не увидела бы этой лазури, вольных волн, с шумом разбивающихся о сваи маленькой пристани, маленькой белой яхты, что, кланяясь и приседая, скользит по ним. Стоило ли оставаться в живых, чтобы смотреть на все это здесь в одиночестве?
Какой гвалт устроило это семейство этажом ниже! Что они там делают? Не может быть такого шума от игры в волан. Это больше похоже на то, будто они швыряют друг в друга стульями. Как отчетливо различим голос Беллэйрса!
Впервые Белинда услышала этот голос на вечере у колледжа Святой Урсулы. Именно отвечая на фразу, сказанную этим голосом, ее собственный голос внезапно дрогнул – именно в тот момент она вновь увидела того, кто заставил ее забыть обо всех голосах на свете! Она беспокойно шевельнулась в кресле. Как бы ей хотелось, чтобы Беллэйрс сюда не приезжал.
Какой внезапный и дерзкий свет озарил величавые и суровые склоны Лэнгдейл-Пайкс! Теперь Белинде видны их глубокие расселины и редкая зелень, пробивающаяся сквозь громады скал. Она замечает водопад, застывший неподвижной лентой на горном склоне. Как охотно горы открывают солнцу свои тайны! Как горько созерцать все это в одиночестве; невыносимо сознавать, что отныне и навеки ей суждено встречать все прекрасные мгновения одной! Казалось бы, пора уже привыкнуть к этой мысли. Отчего же сегодня тоска отозвалась в сердце с такой новой, жалящей силой? Не из-за голоса ли Беллэйрса? Быть может, она перестанет его замечать, если найдет себе какое-нибудь занятие.
Она берет «Таймс», лежащую подле нее на полу, и пробегает глазами колонки объявлений о рождениях, смертях и браках. Вот уже много месяцев она не может читать некрологи без зависти к каждому из упомянутых в них покойников: к старику, тихо угасшему на восьмидесятом году; к чьей-то супруге, вырванной из жизни в самом расцвете сил; к крепкому мужчине, нашедшему гибель в пучине вод или на поле брани; к крошкам-сестрам, унесенным горячкой в течение двух дней. Нет среди них ни одного, кому бы она не позавидовала! Они освободились! С них довольно! Покончено с путаницей жизни, покончено с сердечной мукой, покончено с борьбой! И теперь она им завидует. Но все же сквозь эти думы она по-прежнему отчетливо слышит голос Беллэйрса.
Но вот наконец он умолк. Белинда выглянула в окно и увидела, как Беллэйрс направляется к маленькой пристани с нарядной девицей в красном хлопковом платье – том самом платье, что совсем недавно алело на балконе прямо под окнами миссис Форт. Вот он отвязывает лодочку, помогает своей спутнице сесть в нее! Белинда громко смеется. Кто-то оказался проворнее Сары и успел занять место в динги раньше нее!
Это происшествие придает ее размышлениям более легкий характер; Белинда оставляет некрологи и следит глазами за лодочкой, пока та не превращается в точку на воде. В эту минуту внизу слышится стук колес. Неужели бабушка и Сара уже возвратились? Ей не терпится увидеть их, чтобы рассказать о том, что она видела. Белинда высовывает свою прелестную головку с короткими кудряшками из окна. Нет, это подъехала почтовая карета для смены лошадей, и шарабан извергает из себя пассажиров с одеревенелыми ногами. А вот к небольшой пристани, вспенивая воду, подходит пароход. Привез ли он новых жильцов в отель, которые внесли бы свежую струю в беседу за сегодняшним табльдотом? Станет ли кто-то из них предметом для тех предположений и догадок о чужой жизни и привычках, которые всегда рождаются в отелях при кратком столкновении с незнакомцами? Пароход переполнен, яблоку упасть негде. Но кажется, что никто не намерен сходить на берег. Хотя нет, один пассажир все же сошел – мужчина, который сейчас идет от пристани с дорожным ранцем за спиной, – очевидно, турист. Весьма вероятно, выпускник Оксбриджа с томиком Платона в походной сумке, приехавший в самое сердце гор, чтобы предаться философии на лоне природы. Если так, то, быть может, он ей знаком – по крайней мере, в лицо. Белинда протирает глаза. Какую глупую шутку они с ней играют! Обманывают ли они свою хозяйку, или в походке этого человека есть нечто такое, что могло бы напомнить ей о… но нет! Это, верно, появление Беллэйрса и пробудившиеся воспоминания зародили в ее голове подобное безумие. Быть может, болезнь ослабила ее зрение и насылает на нее миражи? А мужчина подходит все ближе. Белинда высовывается из окна, чтобы получше рассмотреть его и скорее рассеять свое заблуждение. Но вдруг с легким сдавленным криком откидывается назад в кресло. Она не ошиблась! Ее подозрение подтвердилось и превратилось в истину. Несколько мгновений Белинда лежит совершенно неподвижно. Неужели ее лицо переняло у Уэтерлама и горных пиков часть их грозового сияния? Теперь она рада, что не умерла, – ведь тогда бы она не увидела, как он идет от пристани, ступает по этой дорожке, отпирает эту самую калитку!
До сих пор Белинда встречала Риверса лишь в своих снах. Но что привело его сюда? Неужели он прослышал о ее пребывании здесь и, не в силах более выносить те муки, что едва не свели ее в могилу, в безумном порыве бросился вслед за ней? Но в ту же секунду сомневается в этом. Она велела ему уйти – и Риверс ушел; она знает его достаточно хорошо, чтобы быть уверенной: без ее призыва, чего бы ему это ни стоило, он бы не вернулся. Значит, это случайность – счастливая, счастливейшая случайность! Какие дивные совпадения все-таки происходят в жизни! За случайность никто не может быть обвинен. Случай не должен тяготить ничьей совести. И все последствия случая можно принять с легким сердцем.
Взор ее устремляется к вершинам гор, но они вновь так крепко зажаты в сырых объятиях облаков, что нельзя поймать даже отблеска солнца. Не устали ли эти скалы от своей столетней, нет, вечной борьбы с туманами? Побеждаемые или побеждающие – неужели этому не будет конца? Это так похоже на ее борьбу с собственным сердцем. Туманы, солнечные лучи, водопады – завтра она будет смотреть на вас не одна. Завтра! Но будет ли он завтра все еще здесь? Если она не позволит Риверсу остаться (а как посмеет она дать такое разрешение?), не исчезнет ли он еще до рассвета?
Шум под окнами говорит ей, что к отелю подъехала новая почтовая карета и меняет лошадей. Панический страх овладевает Белиндой. Кто поручится, что он не зашел сюда лишь на десять минут и не уедет немедленно? Ее ноги дрожат, но она вскакивает и снова бросается к окну, хотя на этот раз прячется за занавеской. Двое или трое пассажиров выходят из отеля и садятся в экипаж. Их багаж грузят на империал. Ей хорошо видны все путешественники, и, слава богу, среди них его нет. Белинда переводит дух. По крайней мере, он пробудет здесь до завтра и, конечно, будет обедать за табльдотом.
Лихорадочная, возбужденная улыбка появляется на лице Белинды. У нее сейчас есть преимущество – она знает, что Риверс здесь, а он не ожидает увидеть ее. Как это его поразит? Не выдаст ли он себя невольным и слишком явным волнением? Но нет! Он теперь мужчина, сильный и сдержанный. Как он окреп и возмужал! Одного беглого взгляда достаточно, чтобы увидеть, что это не прежний юноша. В сердце ее шевелится сожаление об этой безвозвратно ушедшей юности, которая безусловно принадлежала ей. Нет! Он не выкажет волнения, разве только немного побледнеет. Что же до нее самой, то она не побледнеет и не покраснеет.
Мысли Белинды внезапно прерываются стуком в дверь. Прежде чем она успевает крикнуть: «Войдите!», в комнату влетает один из тех лакеев, чья доля – беспрерывно метаться в спешке по отелю с утра воскресенья до вечера субботы. Он кладет перед Белиндой записку и исчезает прежде, чем она успевает спросить о ее происхождении. Впрочем, в расспросах нет надобности, хотя лишь дважды в жизни видела она этот почерк. Смутные воспоминания о тех двух письмах бурей врываются в ее душу: то несчастное летнее утро в Дрездене и ужасный зимний вечер в Фолкстоне. Немало горя выпало на ее долю. В медлительной нерешительности она смотрит на оттиск печати – письмо запечатано – и на адрес. Несомненно, и его почерк переменился: стал более мужественным, твердым, менее порывистым. Она держит записку в пальцах (как недавно он держал ее в своих!) в трепетном упоении отсрочкой. И лишь мысль о том, как скоро ее одиночество может быть прервано возвращением сестры и бабушки, заставляет Белинду наконец вскрыть письмо. Что он может сказать ей? Немногое, судя по всему. Чтение не займет много времени.
«Я только что увидел Ваше имя в списке посетителей; поверьте, я здесь по чистой случайности; должен ли я уехать? Если не увижу Вас за табльдотом, то пойму, что должен.
Еще долго после прочтения этих строк Белинда продолжает смотреть на страницу широко открытыми померкшими глазами и с разочарованием в сердце. И все же, неужели она ждала, что в письме, которое легко может затеряться или попасть не по адресу, Риверс позволит себе скомпрометировать ее нежностью? Это было бы непозволительно. Но как же жестоко с его стороны переложить на нее бремя решения! Зачем он лишил их встречу того ореола случайности, в которой она так наивно видела подарок судьбы?
Он оставил выбор за ней – можно ли расценивать это как благородство с его стороны? Быть может. Но как он холоден! Само его лицо говорит о том, что он изменился, стал благоразумен. А может, и ей стоит быть благоразумнее?
В порыве гнева Белинда комкает бумагу в руке и начинает возбужденно ходить по комнате. Вдруг настроение ее меняется: она останавливается и тревожно разглаживает письмо. Быть может, она несправедлива к нему? Быть может, при более пристальном изучении она найдет в его почерке признаки волнения? Но нет, его рука тверда. Белинда все еще вглядывается в эти несколько будничных строк, когда звонкий легкий смех Сары на лестничной площадке заставляет ее с виноватой поспешностью спрятать письмо в карман. Она едва успела: Саре всегда свойственно врываться в комнату подобно вихрю.
– Ну что? – восклицает она в сильном волнении. – Ты наблюдала за ним, как я тебе поручила? Узнал ли он, что я здесь? Где он? Что он делал?
В первую минуту миссис Форт растерянно смотрит на сестру, не понимая, о ком она говорит. Мысли ее блуждали слишком далеко.
– Кто? Что?.. О! (С принужденным смехом, догадываясь наконец, о ком идет речь.) Конечно! Но должна сообщить тебе плохие вести: Беллэйрс отправился в динги – я не думаю, впрочем, чтобы здесь эти лодки назывались динги, но, во всяком случае, в крошечном суденышке – с девушкой в красном.
– Неужели? – восклицает Сара, прикидываясь, что падает в обморок на диван. – Когда так, бабушка, поскорее перережь шнурки у моего корсета и сожги все гусиные перья, какие здесь найдешь, под моим носом, так как мне ничего больше не остается, как лишиться чувств.