Тиль Уленшпигель был весел, когда тащился в гору, так как радовался мысли о том, что скоро пойдет под гору. И он грустил, когда дорога шла вниз, потому что боялся предстоящего подъема.

Какое же горе суждено мне встретить, если сегодня мне так необъяснимо легко на сердце? И на какую радость я могу надеяться, раз теперь меня так давит тоска?[143]

Как это возможно – неужели уже август? И даже не первая его половина, которая по части зноя может потягаться с июлем, а самый конец, уже протянувший руку для пожатия сентябрю. По утрам в воздухе чувствуется нечто осеннее, хотя в полдень все еще царит жаркое лето. Когда Белинда гуляет по садовой дорожке, подол ее платья становится сырым от росы, а лицо задевают летучие паутинки.

Оксбридж безлюднее, чем когда-либо. Через неделю или около того его обитатели начнут возвращаться, но в настоящую минуту он – чистая пустыня. Жаль, что они не видят, каким царственным багрянцем девичий виноград украшает неяркую красоту их города. Колледжи набрасывают на свои изношенные серые плечи плащи из густого пурпура, и из-под этого рубинового ожерелья выглядывает ренессансный портик величественной университетской церкви.

И вот в этом наступающем осеннем многоцветье миссис Форт совершает свои прогулки по окрестностям, работает в садике, составляет каталог и читает вслух тексты из Писания для своей свекрови. А по воскресеньям, как обычно, сидит на скамейке в саду Святой Бригитты, поочередно то одна, то не одна.

Хотя никакого иного позволения, кроме того единственного, не спрашивалось и не давалось, Белинда привыкла принимать как факт, что каждое второе воскресенье она будет видеть Риверса там, так же как и раскидистые вязы и башню Кардинала. Без сомнения, «зелень и лазурь»[144], как называл их Хорас Уолпол, покой и свежий воздух – необходимое лекарство для него после шума и трудов рабочей недели. И если он находит возможным тратить деньги на проезд по железной дороге в погоне за ними, то, конечно, это его дело и ей неприлично в него вмешиваться. В их встречах нет ни малейшей тайны. Любой может знать о них. Она никогда не забывает упомянуть в письмах к профессору, среди прочих новостей, что встретила мистера Риверса. Почему же тогда она должна отказывать себе в столь невинном удовольствии? Мы – рабы привычек, и теперь она уже не смогла бы обойтись без своих воскресных дней.

При одной мысли о подобном Белинду пробирает холодная дрожь. Она выстроила их отношения так, что никто не смог бы ни к чему придраться. Если кто и имел бы право воспротивиться их общению, то это, конечно, ее муж; но ему настолько все безразлично, что он даже не счел ее сообщение достойным комментария. Он посвятил две страницы убористого текста указаниям, где ей найти том Оригена[145], но, видимо, не смог выкроить минуту для упоминания о Риверсе.

Если что и могло еще больше увеличить спокойствие и умиротворенность Белинды, которыми она наслаждалась, то именно это обстоятельство. Ясная и цветущая, с безмятежно спящей совестью, проводит она свои дни, словно зачарованная. Подобно хитроумному Тилю Уленшпигелю, она научилась с нетерпением ждать тех воскресений, когда Риверс не приезжает, потому что они являются лишь преддверием к тем, когда она сможет с ним увидеться.

Сегодня как раз один из «дней встречи»; Белинда сидит за своим одиноким ленчем, слишком счастливая от предвкушения, чтобы притронуться к еде, как вдруг звонок у парадной двери заставляет ее вздрогнуть. Кто бы это мог быть? Неужели Риверс? Невероятно, чтобы он, столь долго и тщательно избегавший даже встреч с ней по дороге из церкви, вдруг явился к дому, порог которого не хотел переступать. А если это ее муж возвратился так неожиданно? Белинда похолодела. Неужели это так…

Нет смысла дальше ломать голову, так как ответ уже очевиден.

– Кажется, я как раз вовремя! – кричит мисс Уотсон, бесцеремонно отталкивая служанку и вваливаясь в комнату, которую мгновенно заполняет всей своей персоной, своим клетчатым платьем и своей седой челкой. – Как вкусно пахнет ростбифом! Я голодна как волк!

Белинда встает, отодвигая нетронутую тарелку; досада и раздражение, всегда ощущаемые ею при виде мисс Уотсон, на этот раз смягчаются мыслью, что, по крайней мере, это не профессор.

– Я могу провести с вами целых четыре или пять часов! – зычно и весело возглашает гостья, принимаясь снимать шляпу, перчатки и мантилью. – Я еду в Ренбери к Сэмпсонам. Они меня не ждут, я готовлю им сюрприз. Они всегда так хвастались своим имением в Бланкшире, что я решила сама удостовериться, много ли в их рассказах правды. Но у воскресных поездов такое неудобное расписание, что мне никак не уехать раньше вечера. Впрочем, нет худа без добра: я могу провести денек с вами!

В голове Белинды немедленно начинаются расчеты. Теперь час пополудни. Через четыре часа будет пять часов – следовательно, она на целый час опоздает с выходом на свою обычную прогулку в сад Святой Бригитты. Ему придется целый час ждать ее на скамье. При этой мысли Белиндой овладевает столь сильное волнение, столь несоразмерное с маловажностью вызвавшего его обстоятельства, что оно пугает ее саму.

– Не кажется ли вам это пустой затеей? – спрашивает она, насильно принуждая себя говорить. – Уверены ли вы, что застанете Сэмпсонов дома? Что, если они уехали куда-нибудь?

– Ба! – беспечно отвечает мисс Уотсон. – Если они уехали, то экономка приютит меня. Когда хозяев нет дома, то от прислуги куда лучше узнаёшь всю их подноготную.

Белинда лишь неодобрительно пожимает плечами в ответ.

– Никогда в жизни не ела говядины лучше! – с жаром продолжает мисс Уотсон. – Полагаю, остатки пойдут слугам, не так ли? Иначе не представляю, как вы одна одолеете такой огромный кусок! Но почему вы одна? Надеюсь, между вами с мистером Фортом нет разлада? Как-то странно видеть вас тут одну, когда город превратился в пустыню. Кстати, что здесь делает Риверс?

Если бы спасение ее жизни и души зависело от полной неподвижности, Белинда и тогда не смогла бы не вздрогнуть. Ей остается только надеяться, что со стороны это выглядело не так заметно.

– Мистер Риверс? – запинаясь, повторяет она.

– Да, мистер Риверс, если вам так больше нравится его называть! – громко хохочет мисс Уотсон своим резким смехом. – Наш старый приятель Дэвид Риверс! Неужели вы не знали, что он здесь? Разве он не был у вас с визитом?

Белинда переводит дух и отчетливо произносит:

– Нет!

В сущности, она не лжет – ведь она говорит правду! Риверс действительно не наносил ей визита; Белинда лишь сделала мысленную оговорку, что ее ответ относится только ко второму вопросу.

– Гм! – говорит мисс Уотсон, покусывая ногти. – Это довольно странно!

Так как это не вопрос, а миссис Форт не уверена, что голос ей не изменит, она предпочитает благоразумно промолчать.

– Что он тут делает? – продолжает ее гостья грызть ногти с самым жгучим любопытством. – Сейчас самое глухое время каникул; в городе ни души! От Святой Урсулы до Кингс-колледжа можно упряжку в шесть лошадей в ряд прогнать! Я до тех пор не успокоюсь, пока не доберусь до истины.

Ее немигающие глаза так впились в миссис Форт, что та принуждена была сказать хоть что-нибудь.

– В самом деле, – слабо улыбается она, – вам лучше спросить у него самого!

– Обязательно! Как только предоставится такая возможность! – бойко отвечает мисс Уотсон. – Но Риверс, кажется, намеренно меня избегает. Я столкнулась с ним нос к носу на Черч-стрит, но прежде, чем я успела раскрыть рот, он ускользнул от меня, как угорь. Если припомните, еще в Дрездене мы поняли, что он немного глуховат, но я не знала, что он добавок и подслеповат! Согласитесь, есть что-то louche[146] в человеке, намеренно избегающем порядочных женщин из числа своих знакомых, не правда ли?

Мисс Уотсон настаивает на ответе так упорно, что Белинда вынуждена пробормотать:

– Да… пожалуй.

Когда ростбиф убрали со стола (гостья воздала ему подобающую честь), они переходят в гостиную.

– Вы должны извинить меня, – церемонно объявляет Белинда. – Я всегда провожу следующие два часа с моей свекровью.

– Ну! Не церемоньтесь со мной, – сердечно откликается мисс Уотсон. – Было бы странно, если бы такой старый закаленный воин, как я, не сумел устроиться с комфортом. Не трудитесь меня занимать. Вот книги, журналы, – перебирает она вещи на столе. – Не беспокойтесь, я уж найду, чем себя развлечь!

И действительно, в продолжение следующих двух часов Белинда слышит, как ее гостья хлопает дверями, выдвигает ящики столов, а время от времени выглядывая в окно, видит, как та бродит по саду, обрывая редкие сливы и стараясь заглянуть в окна соседних домов.

На минуту у миссис Форт просыпается тревога. А ну как она наткнется на какую-нибудь записку или письмо? Но нет; гордая и спокойная улыбка появляется на лице Белинды. Что в ее бедных архивах может найтись такого, чего нельзя выставить на обозрение всему свету? Или под пронзительные глаза-буравчики – если только воображение способно представить столь жуткое сборище – целой сотни мисс Уотсон?

Два часа миновали. Теперь без четверти четыре – время, когда она обычно надевает шляпку, перчатки и неспешно идет в блаженном предвкушении в сад Святой Бригитты. Ясно, что сегодня ей туда не попасть. Решительно ничто не предвещало отъезда гостьи; напротив, мисс Уотсон, сняв шляпу, вальяжно развалилась в профессорском кресле, явно намереваясь задержаться.

– Я тут у вас все осмотрела, – весело объявляет она. – Люблю ознакомиться со всеми ходами и выходами в доме. Одна дверь у вас заперта; это святилище профессора, не правда ли?

– Мой супруг требует, чтобы я запирала кабинет в его отсутствие, – ледяным тоном отвечает миссис Форт, – так как не желает, чтобы трогали его книги и бумаги.

– Вы потом мне его покажете, – безмятежно отзывается мисс Уотсон. – В конце концов, спешить некуда. Я даже подумываю остаться до самого позднего поезда и отобедать с вами. Не беспокойтесь, никаких особых приготовлений не нужно: подайте то же, что заказали бы себе, – котлетку или что-то на гриле.

– Этот поезд идет очень медленно, – поспешно заявляет Белинда.

– Я желала бы знать, каким поездом приехал Риверс… – задумчиво продолжает гостья. – Он, конечно, здесь всего на один день, и чем больше я об этом размышляю, тем более louche мне все это представляется!

Белинда так и не садится – быть может, в тщетной надежде, что это подвигнет ее гостью поскорее откланяться. Она подходит к окну и принимается поправлять шнур шторы, который вовсе в этом не нуждался.

– И место, чтобы закрутить интригу, он выбрал странное, не правда ли? – продолжает размышлять мисс Уотсон. – Я всегда слышала, что в Оксбридже зорко следят друг за другом; но, быть может, он тем самым думает отвести всем глаза?

Быть может, Белинда и ответила что-нибудь, но слова ее заглушил шум шторы, которую она лихорадочно дергает вверх-вниз. Каждая капля крови в ее теле, казалось, назначила друг другу свидание прямо у нее на лице. Интрига! Неужели он и впрямь приезжает сюда ради интриги? Интрига – с кем? Интрига! Неужели и другие люди, помимо мисс Уотсон, назовут это так?

– Я непременно скажу об этом его матери, леди Мэрион, сразу, как встречу ее, – решительно заявляет мисс Уотсон. – Поступить иначе было бы не по-дружески. Я не знакома с ней лично, но мы близки в некотором роде: я когда-то провела полгода в пансионе в Брюсселе вместе с ее кузиной. И нет сомнения, что во всем этом есть нечто выходящее за рамки приличия, крайне louche.

Судя по тому, как часто в течение следующего часа мисс Уотсон повторяет это слово, оно явно принадлежит к числу ее любимых. Бьет пять часов, и Белинда доведена уже до последней степени отчаяния. Ей кажется (хотя это лишь плод ее болезненного воображения), что в немигающем взгляде гостьи при каждом повторении этого слова кроется ужасающий смысл и намек на нее саму.

Пять часов! Риверс уже целый час ждет ее под вязами Святой Бригитты, вглядываясь в длинную прямую аллею!

– Я думаю, – наконец говорит Белинда, уже открыто взглядывая на часы, на которые до сих пор бросала мучительные взоры лишь украдкой, – что если вы хотите успеть на этот поезд – а более поздний покажется вам чрезвычайно утомительным, – то вам пора отправляться!

– Разве? – равнодушно переспрашивает гостья. – Не беда, я быстро хожу и люблю приходить в последнюю минуту; не вижу проку томиться в ожидании на вокзале!

Мисс Уотсон завязывает ленты шляпки и поправляет свою жесткую седую челку с убийственной медлительностью, способной довести до исступления; то и дело останавливается, чтобы рассмотреть какую-то безделушку, которую не заметила раньше, и расспросить: откуда она, кем и когда куплена? На прощание (недаром говорят, что ни одна англичанка не умеет прощаться вовремя) она изливается целым потоком речей, в которых слово louche звучит не единожды. Но наконец уходит.

Еще до того как она успевает завернуть за угол – и прежде, чем можно быть окончательно уверенной, что гостья не вознамерится вернуться по своей привычке, чтобы вновь накинуться на едва ускользнувшую жертву, – Белинда бежит в свою комнату и, наспех собравшись, летит к Святой Бригитте, точно стрела, выпущенная из лука. Сегодня в ее походке нет неспешности, нет напускного равнодушия; она не прикидывается, что идет без всякой определенной цели. Сегодня она не в состоянии разыгрывать свою маленькую комедию.

Ведь она уже опоздала на целый час с четвертью! Застанет ли она его на месте? Хватит ли у него терпения так долго ждать ее? Во всей природе и в жизни вообще нет другого вопроса, на который стоило бы ответить.

Белинде кажется, что прохожие странно на нее поглядывают. До сих пор она никогда не заботилась о том, скольких людей встретит по пути и что они про нее подумают. Но сегодня ей чудится, будто все прохожие смотрят на нее многозначительными взглядами и читают на лице ее преступную тайну. До этого дня Белинда не считала свои поступки ни тайной, ни преступлением. Интрига! Вот, значит, как это зовется на их языке! Она вовлечена в интригу, и они каким-то образом узнали про это!

Когда она входит в сад Святой Бригитты, навстречу ей попадается пара простодушных влюбленных. Проходя мимо, они смеются – конечно, каким-то своим собственным шуткам, но Белинда принимает их смех на свой счет. Конечно же, они понимают, что она, замужняя женщина, спешит на свидание. Даже птицы как будто насмешливо чирикают, а ветви укоризненно и многозначительно шелестят листьями. Ну и пусть их!

Страшно будет вспомнить обо всем этом позже; но в настоящую минуту важно только одно: там ли он?

Прежде чем Белинда достигла заветной скамьи, вопрос этот был разрешен. Она так внезапно наткнулась на Риверса, что не успела умерить шаг и сделать вид, будто степенно прогуливается. Он видел, как она бежала навстречу ему, как запыхалась, как она бледна и какая отчаянная тревога плещется в ее глазах. Сегодня нет смысла притворяться и разыгрывать комедию. Но, по правде сказать, он сам не в лучшем виде и вряд ли имеет право критиковать ее. Пожалуй даже, она менее взволнована, потому что может говорить, а он не может.

– Вы не ушли! – говорит Белинда, едва переводя дух, со вздохом облегчения, какой бывает лишь у приговоренного, встретившего помилование у самого подножия эшафота. – Я так боялась, что вы уйдете!

Вместо ответа Риверс сжимает ее руки (никогда прежде в жизни он не завладевал ими обеими сразу, и кто знает, на сколь немногие горестные минуты даровано ему это право!) и смотрит на нее в исступлении страсти, для которой не находится слов. Даже когда они усаживаются на свою скамью – а уж как они добрались до нее, они и сами не помнят, – опять-таки Белинда первая заговаривает; но и тогда она не просит Риверса выпустить ее руки. Быть может, в своем волнении даже не замечает, что они все еще в его власти.

– Это была мисс Уотсон! – говорит она прерывисто, задыхаясь, как человек после долгого бега. – Она приехала… и пробыла четыре часа. Она видела вас!

– Да, – кивает Риверс в знак согласия.

Очевидно, он не в силах произнести что-либо, кроме этого единственного слова.

– Она спрашивала, зачем вы приехали сюда, – продолжает Белинда, все так же учащенно дыша, но уже более связно.

– Да?

Можно подумать, что Риверс почти не слушает, – так отрешенно и мечтательно звучит его голос. Он не чувствует ничего, кроме тепла этих чудесных нежных рук в своих ладонях. Если бы он мог сейчас думать о мисс Уотсон, то, вероятно, думал бы с благодарностью – ведь это она, в сущности, отдала их ему.

– Мисс Уотсон сказала, – продолжает Белинда, дрожа всем телом и виновато глядя на их сцепленные руки, – что вы, должно быть, приезжаете сюда ради какой-то интриги. – Она умолкает и затем прибавляет почти шепотом: – Я не должна больше этого слышать.

– Что вы хотите этим сказать? – глухо спрашивает Риверс.

– Я хочу сказать, – произносит Белинда, все так же едва слышно, почти шепотом, – что вы не должны больше сюда приезжать.

Она не глядит на него, произнося это; не желая, быть может, видеть того безмерного потрясения, которое ее приговор должен запечатлеть на его лице. Но Риверс хранит столь долгое и мертвое молчание, что ей наконец становится страшно. Убил ли его этот удар? Или же – и эта мысль едва ли менее горька, чем первая, – он уже смирился и согласен с нею?

Белинда решается украдкой взглянуть на Риверса, как вдруг он заговаривает, и звук его голоса подсказывает ей, что первое ее предположение куда ближе к истине.

– Я не должен больше приезжать сюда?

– Нет, думаю, что не должны!

– Я не должен больше приезжать в Оксбридж?

– Нет.

– Я не должен больше встречаться с вами?

– Нет.

– Нигде? Ни здесь, ни в другом месте?

Белинда лишь качает склоненной головой, не в силах вымолвить ни слова.

– Никогда?

Она снова повторяет тот же жест.

В голосе молодого человека слышится такая нарастающая мука, достигающая предела в последних словах, что язык отказывается служить!

– Мы должны прожить весь остаток нашей жизни друг без друга?

Голова Белинды покорно склоняется еще ниже.

– И вы сможете это вынести? Впрочем, разумеется, – поправляется Риверс с горьким смирением, – почему бы вам и не вынести этого? Для вас это не такая уж тяжелая ноша. Ну что ж, тогда, полагаю, и я должен это вынести!

Риверс выпустил ее руки и закрыл лицо своими ладонями. Она вольна уйти. Он всегда слушался ее, послушался и теперь. Что же ее держит? Отчего она не уходит? Ее полные боли глаза безучастно блуждают вдоль длинной прямой аллеи. Милая зеленая тропа! Дорогая торжественная башня! Добрые щебечущие птички! Прощайте! Никогда более она не сможет заставить себя взглянуть на вас снова!

В своем отчаянии Белинда беспокойно шевельнулась; и в тот же миг Риверс отнял руки от лица и посмотрел на нее с мучительной тревогой в глазах.

– Вы уже уходите?

– Нет еще… не сейчас, – слабо отвечает она. – Я не тороплюсь. Я могу остаться столько, сколько обычно, если вы того желаете.

Если он желает! Риверс горько рассмеялся, пытаясь заглушить душевную боль.

Повисает долгое, бесконечное молчание.

В саду Святой Биргитты сегодня еще безлюднее обычного. Ни одна живая душа не нарушает их полного уединения. Лишь строгие башенные часы мерно отсчитывают малые доли бегущего времени.

Белинда заговаривает первая.

– Я не хочу, чтобы вы были несчастны, – в ее голосе звучит сострадание к его изломанной молодой жизни. – Я бы хотела, чтобы вы были счастливы.

– Я тоже. Укажите мне, как это сделать?

– О, если бы я только могла! – вскрикивает она с сердечным надрывом. – О, если бы все могло быть так, как прежде… Как перед поездкой в Везенштайн…

Эти слова как будто пробуждают Риверса из летаргии отчаяния. Прежде чем Белинда успевает опомниться, он вновь завладевает ее руками; а глаза его смотрят на нее так странно, что она не выдерживает их взгляда и опускает свои.

– Мы ведь можем вообразить себя в Везенштайне, не правда ли? – говорит Риверс с волнующей, лихорадочной улыбкой. – Там был такой же зеленый, тихий, лесистый уголок, как и здесь. Вы хорошо его помните? Странно, что мы ни разу не говорили о нем с тех пор. Почему бы не поговорить сейчас? Вы сидели на траве, а я лежал у ваших ног! Помните? О да… (с надрывной, душераздирающей интонацией) я вижу, что помните. Вы дали мне свою руку! Впрочем, нет, моя Ледяная королева, вы бы никогда не дали ее мне сами. Я сам взял ее и поцеловал! Хотите, я покажу, где коснулись ее мои губы? Вот здесь… и здесь… и здесь! (Страстно припадая губами и к ладони, и к пальцам.) А затем… затем я заключил вас в объятия! Можно ли в это поверить? И все же я говорю правду: однажды я держал вас в своих объятиях и сам отпустил вас! О боже! (В ужасном порыве муки.) Лучше бы я упал замертво там же, на месте, прежде чем сделал это!

Буря его страсти захватила и Белинду.

– О боже! Да, лучше бы так и было! – в исступлении вскрикивает она и без всякого сопротивления, а, наоборот, со страстной покорностью отдает ему тот поцелуй, от которого отказалась два с половиной года назад. Один поцелуй! Вот и все! Одно хмельное, упоительное мгновение забвения, а затем – пробуждение! Белинда, только что так охотно принимавшая объятия, вырывается из его рук.

– Что… что такое произошло с нами? – лепечет она, шатаясь и отдаляясь от него.

Но Риверс не так скоро приходит в себя.

– Вы были должны мне этот поцелуй еще со времен Везенштайна! – вскрикивает он дико и почти с торжеством.

И снова воцаряется тишина. Если только так можно назвать оглушительный гул крови в ушах и стук молотов в висках.

– Я полагаю, – наконец с трудом произносит Белинда, точно речь стала для нее каким-то новым орудием, которым она пока не умеет владеть, – что… этого… следовало ожидать… все это время… только я… не предвидела этого… Я думаю, что мне никто не поверит… но… я действительно не предвидела этого! А вы?

Риверс не отвечает. Он все еще находится под впечатлением этого давно обещанного и наконец свершившегося блаженного объятия.

– Неужели, – говорит Белинда с упреком в голосе, – неужели вы все это время предвидели это… вы знали… вы думали…

– Я ни о чем не думал! – восклицает Риверс, приходя в себя от суровости ее тона. – О, милая, неужели вы такого дурного обо мне мнения и думаете, что я намеренно завлекал вас и добивался своего? Говорю вам, я ни о чем не помышлял! Знал только, что в продолжение двух часов каждые две недели вы позволяли мне жить! Вы допускали меня в рай вашего чудесного общества – разве этого мне было мало? Стал бы я заглядывать вперед?

Белинда с трудом доплелась до скамьи и теперь сидит, сдвинувшись на самый край.

– Я думаю, – говорит она, безнадежно качая головой, – что, в сущности, мы оба жили нашими воскресеньями! – Потом, после паузы, добавляет со стоном: – О! Я-то думала, что нам обоим можно доверять!

Ривер не стал садиться, он стоит перед ней в виноватом, несчастном и жалком смирении, ожидая решения своей участи.

– Я не очень печалюсь за вас, – продолжает Белинда через некоторое время, поднимая на него свои потухшие, мрачные глаза. – Вы ошибаетесь, если думаете, что я вас очень жалею. У вас есть работа – как часто я прежде ревновала вас к ней и к той власти, какую она имеет над вами! А теперь все сложится к лучшему. Ваша мать, я уверена, будет рада, что все так обошлось. Вам не придется больше отвлекаться от дела! Вы не будете спускать деньги на безумные поездки по железной дороге! Это будет почти так же выгодно, как и сделаться партнером фирмы, не правда ли?

Нанося эти удары, она время от времени поглядывает на Риверса, чтобы видеть, больно ли ему и сколько он еще сможет вынести. Но тот, по-видимому, еще не дошел до предела своего терпения, так как все стоит перед ней, опустив голову и побледнев как смерть, в неподвижном ожидании.

– Но скажет ли мне кто-нибудь, – произносит она, безнадежно роняя руки вдоль тела и в смятении глядя ввысь, на то небо, к которому все мы в минуту горя обращаем взор, хотя никогда не получаем от него ответа, – что же теперь делать мне?

Ее жестокость к нему Риверс сносит мужественно; но ее жалость к самой себе оказалась выше его сил.

– Я скажу, что вам делать, – говорит он быстрым, прерывистым шепотом, снова садясь рядом. – Хотите меня выслушать? В сущности, до сих пор нам приходилось довольствоваться столь нищенскими крохами времени, что я даже не понимаю, как мы могли просуществовать на таком скудном пайке так долго. Но что может помешать нам… Почему бы нам не…

– Стойте! – хрипло вскрикивает Белинда, выставив вперед ладони и отталкивая его. – Я знаю, что вы собираетесь сказать! Я знаю это так же хорошо, как если бы вы уже это произнесли!

Ужас, выразившийся в ее глазах, и этот гонящий прочь жест почти лишают Риверса рассудка.

– Вы сказали, что вам совсем не жаль меня, – произносит он почти с рыданием, – и, конечно, правы; но я все же прошу вас… проявить ко мне хоть каплю снисхождения! Я не в своем уме. Это было малодушно с моей стороны – я не имел права так напугать… так оскорбить вас.

– Я ничуть не оскорблена, – говорит Белинда медленно и отчетливо. – Это лишь показывает, полагаю, как низко я пала. Я остановила вас, потому что… потому что знала: если я дам вам закончить фразу, я бы… не смогла… сказать «нет». Я бы… сказала «да».

Она умолкает, чтобы перевести дух. И все же, несмотря на это признание своего поражения и его победы, что-то в ее облике все еще удерживает Риверса на почтительном расстоянии.

– Но если… – продолжает Белинда с мольбой в глазах, в то время как лицо ее от страдания осунулось и заострилось, – если вы такой, каким я вас всегда считала… если я не ошиблась в вас… то вы… никогда не договорите того, что хотели сказать.

Наступает гробовое молчание; Белинда все удерживает Риверса своим взглядом, пока не понимает, что в своей безрадостной и трудной битве одержала верх.

– А теперь, – говорит она с сухими глазами и безжизненной решимостью в голосе, – уходите! Я солгала, когда сказала, что мне не жаль вас. О нет, мне вас очень жаль! Видит бог, это так! Ну все, уходите… к чему эти слезы? Терпеть не могу, когда мужчина плачет! Храни вас Господь! Уходите!

И Риверс, как всегда покорный, уходит.