Кончилась неделя, и Риверс уехал. Жизнь Белинды вернулась в прежнее русло – в то самое, по которому она текла до памятного вечера в колледже Святой Урсулы. Погода перестала представлять для нее хоть малейший интерес. Теперь решительно все равно, какая она и существует ли погода вообще. Покончено с постукиванием по барометру и наблюдениями за движением облаков. Дверной колокольчик мог разрываться хоть до хрипоты – это не отвлекает ее от Менандра ни на йоту и не мешает связности ее ответов свекрови. Она все так же обсуждает со старушкой дату погребения ее покойного супруга, похороны которого, кажется, были необъяснимым образом отложены на целых двадцать пять лет. О водных прогулках больше нет и речи. Сама Сара, слишком поздно убедившаяся в опасности подобных экскурсий, теперь ограничивает себя и своих поклонников невинной игрой в теннис на виду у многочисленной публики, где у них нет возможности читать по ее глазам – или, по крайней мере, сообщать ей о результатах своих наблюдений. Жизнь миссис Форт на первый взгляд стала прежней, но как переменилось ее настроение! Куда подевались угрюмое недовольство, глухой протест, редкие взрывы злобного смеха и непрерывная и едкая ирония, что прежде жалила и колола? Теперь, если профессор бывает сердит, она лишь добродушно пожимает плечами: «Он ведь стар! Он никого не хочет обидеть! Это просто немощь». В конце концов, почему это должно ее волновать? Как это может задеть ее? Если супруг держит ее за работой в своем тесном кабинете гораздо дольше «канонических» часов, тем сильнее она наслаждается потом дыханием сада и белыми гвоздиками, так быстро распускающимися и пряно благоухающими. Если он жалуется на боли в сердце, печени или селезенке, Белинда с равной готовностью верит всему и сочувствует, сама подает лекарства.

Никогда еще Сара не была так озадачена и сбита с толку поведением сестры. Дело в том, что хорошее настроение ее неизменно изо дня в день. Сознание того, что за ней зорко следят, и нежелание выдать себя могли бы придать ей обманчивую и кратковременную веселость, но не такое ясное, бодрое расположение духа, которое продолжается все время, пока Сара гостит у сестры и, судя по всему, обещает длиться бесконечно долго и после ее отъезда. И не почта, как сначала предполагала мисс Черчилль, помогает ей в этом.

Приход почтальона, очевидно, нисколько ее не волнует; она не выказывает также ни малейшего стремления тайком отправлять свои собственные письма – худший из признаков, какой только может явиться на небосклоне «супружеского рая». Следовательно, не тайной перепиской она питается и расцветает, столь прекрасная и утонченная. Чтобы этот простой рабочий или тем более мастер слишком скоро вновь получил недельный отпуск, представляется Саре невероятным. Чтобы Белинда питала надежду съездить в Милнторп, кажется ей еще невероятнее. А чтобы она, увидев свою утраченную любовь, примирилась со своей вечной будничной жизнью и отказалась от мечты – это кажется ей самым невероятным из всего.

Сара пристально наблюдает за сестрой; видит, как ее строгие губы время от времени замирают в едва заметной, казалось бы, беспричинной улыбке; слышит, как она напевает про себя, поливая жаждущие влаги цветы; замечает, что ее степенная походка в саду порой сменяется беззаботным бегом наперегонки с собаками. Но она так и не может выведать ее тайну. А между тем время идет и идет. Ежегодные празднества, которыми обычно завершается летний семестр в Оксбридже, подошли к концу. Миссис Форт, сопровождая сестру, участвовала в них: она ездила и на балы, и на приемы, и в театр; видела, как масоны танцуют в своих фартуках, и слышала задорный визг студентов. Во всем Белинда проявляла спокойную, умеренную веселость, одинаково далекую как от неестественного оживления во время игры в жмурки, так и от апатичной угрюмости прежних дней.

Вместе с семестром кончается срок пребывания Сары у сестры, а на другой день после ее отъезда профессор должен вскинуть на плечо свой саквояж и отправиться в Бернский Оберланд[133].

Наступило утро, в которое миссис Форт предстоит расстаться с сестрой. В последний раз Сара прохаживается по садику, по которому они с Белиндой намотали столько миль. Миссис Форт только что вышла из дома, и тень смеха все еще играет на ее губах и в глазах.

– Ты как будто довольна? – говорит Сара, оборачиваясь к ней. – Могу я спросить, чем именно?

– О, пустяки! – отвечает Белинда, снова готовая расхохотаться. – Собственно говоря, нехорошо смеяться над ней, но это выше моих сил. Мистер Форт только что читал матери дневную молитву, а в конце она сказала ему: «Ты очень хорошо читаешь, мой друг, но когда ты станешь постарше, то будешь читать еще лучше!»

Сара тоже смеется, но не слишком весело.

– И вот это, – с негодованием произносит она, – единственная собеседница, с которой тебе предстоит остаться tête-à-tête на целых четыре месяца!

Белинда наклоняет свою хорошенькую головку в знак согласия.

– Это чудовищно! – продолжает мисс Черчилль с растущим гневом. – Это невероятно! Мне так и хочется пойти и высказать ему все, что я о нем думаю! Где он? – С угрожающим видом взглядывает она на окна дома. – Пусти меня, я хорошенько отчитаю его, пока он укладывает чемодан!

В ее голосе и на ее фарфоровом розовом личике выражается такая решимость, что Белинда со страхом удерживает сестру за руку:

– Не надо! Это бесполезно. Разве ты забыла пословицу о том, что не следует совать палец entre l’arbre et l’écorce?[134] К тому же я… я и сама вовсе не хочу с ним ехать.

При этих словах Белинда слегка отворачивает голову.

– Неужели ты думаешь, что он был бы приятным спутником в путешествии? – продолжает она поспешно, видя, что сестра не отвечает, а только испытующе смотрит на нее. – Разве ты не помнишь, как нам было стыдно, когда он торговался из-за каждого гроша в Дрездене? Ехать с ним путешествовать – значило бы обречь себя непрерывно краснеть за него.

– Конечно, тут предстоит выбирать из двух зол, – спокойно замечает Сара. – Не знаю, быть может, меня ослепляет моя прежняя страсть, но лично я выбрала бы его.

– Неужели?

– Четыре месяца! – повторяет мисс Черчилль почти с ужасом. – Сколько раз на протяжении этого долгого времени тебе придется объяснять ей, кто ты такая и что существует глупое предубеждение, согласно которому людей принято хоронить раньше, чем через двадцать пять лет после их смерти?

– Быть может, в конце концов я тоже уверую, что мой свекор все еще ходит по земле, – говорит Белинда с такой неподдельной беспечностью, что Сара вновь с удивлением бросает взгляд на нее.

– Четыре месяца! – в третий раз повторяет она. – Неужели ты хочешь уверить меня, что без ужаса смотришь на такую перспективу?

– Конечно, это меня ужасает.

Но в голосе ее не слышно не только ужаса, но даже и простого недовольства.

– Как ты предполагаешь прожить это время?

– Как живут все люди вообще.

Она опускается на колени на зеленый дерн и срезает одну за другой добрый десяток молодых, покрытых росой гвоздик, чтобы те скрасили сестре дорогу; делает она это осторожно и с той скаредностью, какая присуща истинным любителям цветов, выбирая лишь те, на которых нет бутонов – задача не из легких, так как почти у каждой распустившейся головки под душистым крылом уже прятался новый серо-зеленый росток.

– Буду есть, пить, спать и зевать!

– И ты уверена, что никакого другого развлечения у тебя не будет? – внезапно и вместе с тем медленно спрашивает Сара.

На мгновение садовые ножницы в руках миссис Форт перестают щелкать и замирают раскрытыми – точь-в-точь как те роковые ножницы из поэмы, что некогда срезали локон ее тезки[135]. И вот густой румянец, такой же яркий, как у распустившегося сегодня пиона, заливает ее лицо и даже молочно-белую кожу на ее согнутой шее.

– Я… я не понимаю, что ты хочешь этим сказать, – холодно произносит она, – о каком таком развлечении ты толкуешь?

– Белинда, – говорит Сара, порывисто опускаясь перед ней на колени и сжимая ее дрожащую руку – вместе с ножницами, гвоздиками и всем прочим – в своих маленьких ладонях, – нельзя ли мне снова приехать и разделить твое одиночество? Я, может быть, и не особо интересная собеседница, но все же тверже помню немногие известные мне факты, чем твоя бедная свекровь. Позволь мне приехать; мы выпишем сюда Джейн, пусть Панч устроит ей экскурсию по университету, – она рассмеялась, но не слишком уверенно. – Пожалуйста, позволь мне приехать!

Но руки, которые она сжимает с такой мольбой, не отвечают на ее пожатие. Лицо сестры отворачивается и не выражает ни малейшей тени удовольствия при этом предложении. Нелепое подозрение мелькает в уме миссис Форт: а не является ли предложение Сары заранее продуманным планом? Нет ли сговора между ней и Риверсом? Не в этом ли кроется секрет его страстного желания повторить свой визит в Оксбридж? Словом, чего только не придумает безумная ревность, нашептывающая всякий вздор уму, готовому верить ее внушениям.

Под предлогом того, что ей нужно продолжить срезать гвоздики, Белинда высвобождает руку; однако теперь былая внимательность покинула ее: нераскрывшиеся бутоны так же безжалостно срезаются ее ножницами, как и распустившиеся цветы.

– И ради этого ты откажешься от поездки в Каус[136] и Шотландию? – спрашивает Белинда сухо. – Но что же на это скажет бабушка?

– Мне решительно все равно, что она скажет, – отвечает Сара, скрывая глубокое разочарование от того, как было принято сестрой ее предложение. – Ты знаешь, что я никогда не обращала внимания на слова бабушки и что в этом, полагаю, и заключается тайна ее искренней привязанности и уважения, которые она ко мне питает. Если бабушка – единственное препятствие…

– Я не могу быть такой эгоисткой! – поспешно перебивает Белинда сестру.

– Какой же это эгоизм, если я сама этого хочу? – настаивает Сара. – Можешь удивляться моему вкусу, но мне бы и вправду этого хотелось.

Белинда поднимается с колен и принимается с лихорадочной поспешностью срезать цветы с куста дамасской розы для своего букета.

– Это совершенно излишне, – говорит она, неистово работая ножницами. – Ты борешься с ветряными мельницами. Я не жалуюсь и не боюсь одиночества. Я не считаю себя, как ты, несчастной, если пробуду пять минут наедине сама с собой!

В ее словах слышится такое нетерпение, что Сара неохотно уступает и больше не возвращается к этому вопросу.

Кеб стоит у дверей. Багаж – истинное проклятие извозчиков – уже водрузили на крышу. Панч, по просьбе миссис Форт (просьбе, явно не встретившей сочувствия у Слатти), остается гостить у нее.

Наступает минута расставания. Сара, очевидно, желает проститься с сестрой без свидетелей. Она отводит ту обратно в гостиную и запирает дверь.

– Белинда, – говорит Сара, холодно поцеловав сестру и глядя ей в лицо с той серьезностью, которую та видела на Сарином кукольном личике всего раза два или три в жизни, – Белинда, я умываю руки. Я хотела помочь тебе, как могла. У меня нет причин говорить это – я ничего не знаю, и ты мне, конечно же, ничего не скажешь; но я не могу избавиться от мысли, что ты губишь себя, а вместе с собой и Дэвида Риверса!

С этими словами Сара уезжает. Уезжает, не выглянув ни разу в окно кеба, не махнув рукой на прощанье, позабыв даже проститься с собаками или спросить, не желают ли они передать приветы Джейн.

В продолжение нескольких минут Белинда не двигается с места; стоит, где оставила ее сестра, неподвижно, словно оглушенная. Затем внезапно бросается в кресло профессора и закрывает лицо руками. Ей хочется провалиться сквозь землю. Дневной свет режет ей глаза. Ей хотелось бы задернуть шторы, закрыть ставни и забиться в темный уголок. Она губит себя, а вместе с собой и Дэвида Риверса! Кровь шумит в ее ушах, и этот шум обретает форму тех самых слов. Снова и снова. Как только фраза заканчивается, она начинается вновь. Долго ли она остается в этом положении – внешне неподвижная, как статуя, внутренне сгорая от жгучего стыда, – Белинда не знает. Но спустя какое-то время волна негодования захлестывает все ее существо, прогоняя стыд, и Белинда встает с места.

Как не стыдно родной сестре говорить ей такие вещи! Какое право, какой хотя бы малейший повод или оправдание есть у нее, чтобы так оскорблять ее? Губить себя! Скажите пожалуйста! Неужели исполнять со строгой, почти болезненной добросовестностью все унылые и тошнотворные обязанности ее безотрадной жизни – это значит губить себя? Отказаться от собственной юности и искромсать ее богатые дары, подгоняя под скудные нужды капризной старости, с которой она столь неудачно повенчана? Быть секретарем без жалованья, подневольной рабой без платы, безмолвной страдалицей – souffre-douleur[137] – без всякой надежды на освобождение? Быть узницей, оковы которой может разрушить одна только смерть, – значит губить себя? Если да, то она давным-давно погубила себя.

Белинда саркастически смеется, лихорадочно прохаживаясь по комнате. Если бы только Сара дала ей время ответить, то она нашла бы, что сказать! Некоторое время она ходит взад-вперед, бормоча под нос и выстраивая уничтожающие фразы самооправдания, которые убедили бы кого угодно.

Но и это настроение проходит. Когда ее гнев, истощившись, замолкает, тут же вступает другой голос – тихий, но более пронзительный.

Губить себя! Не значит ли это быть женой человека, которого терпеть не можешь, над слабостями которого втайне насмехаешься, а от случайного прикосновения содрогаешься? Не значит ли это ждать не дождаться отъезда нелюбимого мужа, считать часы, остающиеся до окончания визита сестры, жить и дышать только одной надеждой, в которой не смеешь сознаться самой себе? Не значит ли это – губить себя?!

Белинда опять закрывает лицо руками, и снова нестерпимым кажется ей дневной свет. А внутренний голос с неумолимой ясностью и отчетливостью твердит: «Да! Да! Да!»

* * *

Часа два спустя профессор, подняв лицо, раскрасневшееся от продолжительной укладки чемодана, видит входящую к нему бледную жену.

– Я пришла помочь тебе, – говорит она апатичным и безучастным голосом.

– Ты поздновато спохватилась, – нелюбезно отвечает он. – Если бы я дожидался твоей помощи, то не далеко бы уехал.

– Я прощалась с Сарой, – отвечает Белинда в свое оправдание и безо всякого раздражения в голосе.

– Она уехала ровно три с половиной часа тому назад, – сухо возражает профессор, бросая взгляд на часы.

Белинда не спорит с ним и, опустившись на колени на пол, начинает бесцельно перебирать дрожащими руками книги, раскиданные по ковру.

– Пожалуйста, осторожнее! – резко вскрикивает Форт. – Ты не помогаешь мне, а только создаешь беспорядок.

– Их следует уложить, не правда ли? – спрашивает Белинда, поднимая тяжелый фолиант и смиренно глядя на мужа снизу вверх.

– Я вынужден оставить труды Августина, Иринея[138] и многие другие книги, так как везти их с собой слишком дорого, – отвечает профессор, глядя сквозь очки на свои разбросанные сокровища. – Я, впрочем, не особенно сожалею об этом, так как не беру с собой секретаря…

Как она побледнела! Неужели она чего-то внезапно испугалась?

– А почему же ты не берешь секретаря? – спрашивает она тихим голосом. – Почему… почему ты не берешь меня?

Он переводит взгляд с Иринея на ее лицо; но, очевидно, ему приятнее было глядеть на первого, чем на второе.

– Ты ни разу не выразила желания ехать со мной, – холодно отвечает он.

Белинда опускает голову, и мучительное сознание своей вины вызывает краску на ее бледных щеках.

– В самом деле? Но ведь я думала, что тебе не нужна.

Прежде чем ответить, Форт молчит довольно долго, а сердце у нее все бьется, бьется… Вдруг он примет ее предложение! Но первые же слова, которые муж произносит, успокаивают ее.

– Я не вижу ни малейшего смысла в подобной перемене планов, – отвечает он тоном, ясно показывающим, как ему досадно само это предложение. – Я отправляюсь на поиски здоровья; в этих поисках ты, к счастью для себя, не имеешь никакой нужды.

Она глубоко вздыхает с облегчением. Но теперь, когда опасность того, что ее просьба будет принята, миновала, угрызения совести сильнее заявляют о себе. Обидная фраза Сары снова звучит в ушах Белинды.

– Ты… Ты забываешь, что я остаюсь здесь совсем одна, – говорит она, нервно роясь в только что уложенном чемодане.

– С тобой остается моя мать.

Белинда пожимает плечами.

– Неужели ее можно считать обществом?

От столь несвоевременной оппозиции лоб профессора собирается в досадливые морщины.

– Если ты так боишься остаться наедине с самой собой, то можешь пригласить сестру приехать разделить с тобой одиночество.

Опять Белинда виновато опускает голову.

– Она… она не может ко мне приехать.

– Я так и знал, – отвечает он с неприятной усмешкой, – но вряд ли ты можешь упрекать меня за это.

Новая пауза. Белинда бесцельно оборачивает бумагой один из томов, которые оказались не нужны ему и которым не суждено совершить путешествие в Альпы. Она сделает еще одно усилие. Если и оно не увенчается успехом, никто, даже Сара, не сможет ее упрекнуть.

– Ты не думаешь о том, что мне будет здесь очень тоскливо одной? – спрашивает Белинда, робко поглядывая на мужа.

– Ты всегда говорила мне, что не любишь, мало того, терпеть не можешь всякие развлечения, – раздражительно отвечает он.

– Не теперь, не теперь! – лихорадочно заявляет она. – Прежде я не любила, а теперь люблю. И даже если бы не любила, то подумай… четыре месяца пробыть совсем одной!

– Ты очень преувеличиваешь, – резко возражает профессор. – Многие из жителей Оксбриджа уезжают не раньше конца июля, а другие возвращаются уже к началу сентября.

– Какое мне до них дело, – волнуется она. – Чем они мне помогут?

Форт молча пожимает плечами, словно давая понять, что тратить слова на человека, запутавшегося в тенетах непоследовательности и нелогичности, – лишь напрасно сотрясать воздух.

– Ты помнишь, что я молода? – говорит Белинда жестким, хотя и тихим голосом, вставая с колен и подходя к нему.

– Мне трудно забыть об этом, – сварливо отвечает профессор, – так как ты имеешь любезность напоминать мне об этом факте достаточно часто.

– Это только потому, что ты всегда ведешь себя так, как будто постоянно забываешь об этом, – возвышает она голос.

– Признаюсь, что не понимаю, какую роль во всем этом играет твоя молодость, – хмыкает Форт.

– В самом деле? – вспыхивает она как огонь. – Многие мужчины могли бы подумать, что я слишком молода, чтобы быть предоставленной самой себе; что я… я могу попасть в затруднительное положение!

Профессор снимает очки, протирает их и, не спеша надевая их снова, внимательно смотрит на жену.

– Я полагаю, – произносит он рассудительно, – что последнее замечание следует считать шуткой, хотя, признаюсь, не понимаю, в чем ее соль.

– О да, я так склонна к шуткам, – горько возражает Белинда. – Мы ведь так часто шутим друг с другом, не правда ли?

– Мне трудно признать такое замечание серьезным, – огрызается он. – В какое же затруднительное положение, позволь спросить, ты можешь попасть здесь, под кровом собственного дома и за мирным исполнением своих обычных обязанностей? Я считаю подобные опасения совершенно неосновательными.

Вместо ответа Белинда вдруг резко отворачивается – тягостное признание, готовое сорваться с ее уст, замирает у нее на губах под мужниной насмешкой.

– Ты, очевидно, питаешь ко мне самое лестное доверие, – вторит она его тону. – Не знаю только, чем я его заслужила.

Профессор не отвечает и сосредоточивает все свое внимание на фолиантах, взвешивая необходимость каждого из них в качестве спутника в путешествии; вид его ясно говорит, что тема исчерпана и он решительно отказывается далее обсуждать столь нелепый предмет.

Белинда стоит рядом, в нерешительности наблюдая за мужем.

– Я не понимаю, зачем мы язвим друг другу, – говорит она наконец упавшим голосом. – У меня и в мыслях не было насмехаться, когда я сюда шла. Я пришла, чтобы со всей… искренностью (он не замечает легкого колебания, предваряющего последние слова) попросить тебя: возьми меня с собой. Возьмешь?

На такую категорическую просьбу муж обязан дать столь же прямой ответ, хотя было очевидно, что он бы с большим удовольствием этот вопрос презрительно проигнорировал.

– Я решительно ничего не понимаю, – с неудовольствием произносит профессор. – В самый последний момент, когда все мои планы тщательно продуманы и их пересмотр доставил бы мне величайшие неудобства, ты вдруг являешься с предложением, способным их разрушить. Будь у тебя веские причины… (У нее было достаточно веских причин, видит бог! Но, глядя на суровое и лишенное любви лицо, больше напоминающее маску, Белинда чувствует, что готова скорее претерпеть мучительную смерть, чем открыться мужу…) …но так как, – продолжает профессор с видом холодного судьи и не считая нужным закончить предыдущую фразу, – все это, очевидно, пустой каприз…

– Это не каприз! – горячо выдыхает Белинда в крайнем возбуждении.

– Если это не каприз, нет ничего проще, чем доказать это, – хладнокровно возражает Форт и поворачивается к ней спиной.

За его спиной Белинда взмахивает рукой – жест человека, уступающего силе обстоятельств, признающего поражение. Разве он не прав? Разве на его стороне нет видимости разума и справедливости? Почему бы не смириться и не перестать настаивать? Но что-то толкает ее на последнюю попытку. Хотя она трижды потерпела неудачу и при каждом новом фиаско ее сердце подпрыгивало в радостном облегчении, она решилась просить еще раз.

– Ты же знаешь, что у женщин никогда не бывает веских причин, – говорит она со смехом, напоминающим рыдание, и голосом более нежным, чем тот, что она обычно считала достаточно мягким для разговора с мужем. – Но иногда интуиция лучше руководит ими. Я… я думаю… я полагаю, что будет лучше, если ты возьмешь меня с собой!

Профессор резко поворачивается к ней, взбешенный ее настойчивостью.

– Быть может, ты будешь так добра и изложишь мне причины? – произносит он. – При условии, само собой разумеется, что они будут таковы, какие человек в здравом уме может позволить себе выслушать.

– Я не буду мешать тебе, – смиренно продолжает Белинда, решившись даже на то, чтобы положить руку на рукав его сюртука. – Конечно, мое общество не станет для тебя великим приобретением, но я могла бы быть полезной: я могла бы укладывать и разбирать твои вещи; я уже досконально изучила все твои привычки. Было бы странно (с печальной усмешкой), если бы я их не знала; а если бы у тебя повторился один из твоих приступов, я могла бы ухаживать за тобой!

Она все сказала и теперь, замирая, ждет решения своей участи. Некоторое время Форт молча и подозрительно оглядывает ее.

– Это будет совершенно бесполезной тратой денег, – говорит он наконец.

– Я не рассчитываю ни на какие удобства, – продолжает упрашивать она тем ревностнее, чем страстнее жаждет отказа. – Я не пью вина и ем совсем немного.

– Вот еще выдумала! – возражает он с гневной насмешкой. – Неужели ты так наивна, чтобы полагать, будто счета в отелях меняются в зависимости от количества проглоченных тобой кусков?

– Я ничего не имею против третьего класса; я никогда не попрошу отдельной комнаты; я готова переносить любые лишения, – дрожащим голосом настаивает она.

– Без сомнения! Без сомнения! – язвительно отвечает он. – Но все-таки это увеличит путевые расходы вдвое.

– Ну и что с того? – твердо произносит Белинда (это последний ее призыв, и потому должен звучать не притворно, а совершенно искренне!). – Какое это имеет для тебя значение? Ты человек состоятельный, и… – она немного понижает голос, – у тебя нет наследников.

Быть может, последний довод не самый удачный. Ни одному мужчине не нравится напоминание о том, что он одинок в этом мире и у него нет продолжения в грядущих поколениях. Во всяком случае, при этих словах лицо Форта принимает выражение еще более негодующее, чем прежде.

– Довольно об этом, – произносит он тоном, не терпящим возражений. – По причинам, которые лично я считаю вескими, – а чужое мнение меня не волнует, – я принял окончательное решение. Больше ни слова об этом.

– Как тебе угодно, – отвечает Белинда, покорно склоняя голову, причем ее щеки вдруг покрываются ярким румянцем, а в глазах загорается прежний живой блеск. – Конечно, тебе лучше знать, как поступить, но мне доводилось слышать поговорку, что некоторые берегут пенни, да теряют фунты.