Мир для меня всегда разделен на две области: ту, где она есть, и ту, где ее нет[129].

Неделя – целая неделя – всего лишь неделя! Есть два противоположных способа судить о том или ином периоде времени: один демонстрирует нетерпеливое удивление его продолжительности, другой – унылое сожаление о его краткости. Излишне спрашивать, какое из этих двух настроений владеет миссис Форт в отношении отпуска Риверса. Всего лишь неделя! Сколько раз в продолжение этих семи дней Белинда заставляет умолкнуть свою совесть этой фразой, ставшей ответом на все ее сомнения? К чему учиться самообладанию ради одной только недели? К чему слишком придирчиво допрашивать свое сердце о причинах его трепета и замирания? К чему анализировать перепады настроения, ловить себя на определенных мыслях или гадать, как далеко завело воображение? Всего лишь неделя! Срок слишком краткий для чего бы то ни было, кроме упоения – упоения – упоения! Остается лишь как можно полнее им воспользоваться, решительно закрыв глаза на грядущую цену – на тот тяжкий счет, который неизбежно будет предъявлен в конце недели. О нет, для упоения этого срока совсем не мало!

В этом упоении не одни только розы. Уже в первые два дня Белинде пришлось расплачиваться тяжелой, удручающей работой, обманутыми ожиданиями, безрассудной ревностью – ревностью, нелепость которой она сама сознает в минуты затишья; ревностью, что бесследно пропадает в присутствии Риверса, так как он не дает к ней ни малейшего повода, но стоит ему уйти, как это чувство опять оживает и вырастает до исполинских размеров.

Редко случается так, чтобы одна удачная прогулка не повлекла за собой другую или целую череду новых. Погода стоит прекрасная. Сердце или печень профессора – до сих пор хорошенько неизвестно, который из этих органов у него не в порядке, – пришли в равновесие после Вальпургиевой ночи, устроенной его женой.

Три дня кряду Белинда наслаждалась свободой – три дня ее стремительно несло и кружило в бурлящем потоке юности; три дня она пила чай и тянула сидр через соломинку в маленьких прибрежных трактирах, собирала благоухающие цветы на лугах, а в сумерках или при свете первых звезд возвращалась назад в лодке, охваченная мечтательной негой; входила в дом с охапками ирисов, поднесенных на прощание у садовой калитки.

Это прощание с каждым днем становится все нежнее, все более упоительно-гибельным. Оно не нуждается в словах. Между ними не было произнесено ни единого слова, которое профессору не следовало бы слышать, если бы он высунул в окошко свою голову, украшенную бархатной ермолкой.

Белинда живет, растрачивая свой капитал. К концу недели она станет банкротом; так пусть же веселится, пока может! Вероятно, Сара разделяет мнение сестры о том, что не стоит задумываться над своим поведением, когда впереди всего одна неделя. А может быть, она, как особа рассудительная, признает тщетность вмешательства. Или она слишком поглощена собственными делами, чтобы уделять излишне много времени и внимания делам сестры. Редко когда амурные дела доставляли столько хлопот мисс Черчилль.

Кокетливые приемы, которые навевали на здравомыслящих немецких офицеров только приятную и кроткую нежность, довели впечатлительных английских юношей до белого каления. С каждым днем, по мере того как страсть их к Саре растет, взаимная их дружба охладевает и грозит наконец превратиться в настоящую вражду. Во время последней экспедиции она уже не могла принять букет цветов из рук одного из них, чтобы не быть немедленно заваленной такими же букетами от остальных. Теперь ей приходится в полдень выпивать не меньше трех чашек чая, чтобы каждый имел возможность подать ей свою. Даже Беллэйрс, убедившись в полной безнадежности своих ухаживаний за миссис Форт, теперь всецело принадлежит Саре – куда более всецело, нежели ей того бы хотелось.

– Мне скоро противно будет на них и глядеть! – восклицает чуть не со слезами в голосе эта вечно веселая особа, гуляя с сестрой по саду утром рокового седьмого дня. – Никто из них, – этой выразительной фразой она всегда обозначает благородную армию своих поклонников, – никто из них не надоедал мне так, как эти мальчишки; почему они не могут понять, что мне важна не лиса, а сама охота?

– Скоро все это закончится, – медленно произносит Белинда.

Она говорит это, желая утешить сестру, но втайне относит эти слова к самой себе.

– Да, слава богу, это так, – отвечает Сара мрачно, – но впереди еще целый день. Ты ведь знаешь, что сегодня мы отправляемся на Нью-Ривер; и в минуту слабости я обещала этому противному Беллэйрсу… должна признаться, – вскрикивает она с новым взрывом досады, – они так мне надоедают, что у меня часто голова идет кругом! – так вот, я обещала, что он повезет меня в какой-то посудине – динги[130], кажется, он это называет; только он и я, и больше никого, понимаешь? – прибавляет она с досадливым смешком. – И можешь себе представить, я решительно не смею объявить об этом остальным. Что мне делать? Не можешь ли ты, – прибегает она к своей прежней вкрадчивой, заискивающей манере, – объявить им об этом вместо меня?

Белинда улыбается – горькой ностальгической улыбкой.

– Как некогда я должна была объявить мистеру Форту, что ты намерена дать ему отставку? Нет! Благодарю покорно!

Увы! Наступает последний день и последняя прогулка. Всю предыдущую ночь и все утро Белинда испытывала ледяной ужас – слово «страх» здесь было бы слишком слабым, – что что-нибудь вдруг случится и помешает их вылазке. Она осведомляется о здоровье профессора с такой заботливостью, что краснеет от собственного коварства. Сама невыносимость этой мысли придает ей пугающее правдоподобие. Разве не бывает в жизни, что всего чаще случается именно то, о чем думать невыносимо?

Наступает назначенный час – встреча на перекрестке (влюбленные юноши больше не дерзают переступать порог дома, который они осквернили своим присутствием!) – и прогулка к реке. Сара тщетно пытается не отставать от сестры, но Беллэйрс, перехитрив своих товарищей и вынудив их довольствоваться обществом дамы, служившей дуэньей Сары в первую поездку, поэтому приглашенную из вежливости для полноты компании и на последнюю, все же вынуждает ее отстать вместе с ним. На лице Сары ясно читается, что она приготовилась к самому худшему.

Дошли до реки. Небольшая суета возникла во время выбора лодок и снабжения их подушками. Это дает возможность Саре ухватить сестру за рукав и отвести в сторону.

– Все кончено, – обреченно шепчет она. – Пока мы шли сюда, Беллэйрс сказал мне, что если правильно прочел выражение моих глаз, то он мне далеко не безразличен!

– А ты? Что ты ему ответила?

– Что я ответила? (Тоном крайнего раздражения, в котором, однако, сквозит невольный смех.) Я сказала ему, что он прочел их неверно. Но, – Сара сокрушенно взглядывает на суденышко, которое как раз готовится принять ее на борт, – ты же понимаешь, что после этого нам решительно невозможно плыть вдвоем в этом динги! Что же делать? В большой лодке для всех нас места не хватит. Скорее, придумай что-нибудь!

На мгновение миссис Форт застывает в полном замешательстве, но тут же ее лицо заливает нежный румянец: внезапная мысль вспыхивает в ее уме. Почему бы и нет? Ведь сегодня последний день! Но она не сразу облекает эту мысль в слова. Вместо этого она спрашивает:

– Не можешь ли ты попросить миссис Бейкер занять твое место?

Сара нетерпеливо пожимает плечами.

– Она ни за что на это не согласится; она всегда визжит, когда ее катают в динги!

Значит, так тому и быть. Что иное может она предложить? Она не виновата; случай, судьба за, или, вернее сказать, против нее! Она сделала все, что могла.

– Вижу, что я должна принести себя в жертву, – торопливо говорит она, не глядя на сестру.

Тут им приходится присоединиться к остальной компании, так как их окликают сразу несколько голосов.

В одно мгновение, точно за ней гонится сам дьявол (или влюбленный студент, который в ее теперешнем настроении кажется ей противнее и опаснее любого исчадия ада), Сара запрыгивает в большую лодку.

– Мою сестру покинуло мужество, – говорит Белинда, покраснев и опустив глаза. – Боюсь, кому-то из вас придется везти меня в динги.

Никто не отвечает, и она забирается в динги, опираясь на чью-то протянутую руку. Кто-то тотчас следует за ней и берется за весла. Лишь когда они выходят на середину реки, Белинда поднимает глаза, да и то не сразу. Ей как-то неловко.

Маневр этот изобретен не ею; и все же именно благодаря этому маневру она обеспечила себе последний tête-à-tête. Белинда даже не знает, хотел ли сам Риверс этого? Он не выразил никакой радости, что все так устроилось. Быть может – и ревность мгновенно просыпается в ней, – ему досадно, что он лишен общества Сары? Быть может, он теперь молча старается подавить свою досаду?

Она украдкой смотрит на спутника, и тотчас же убеждается, что это не так. Даже мимолетного взгляда достаточно, чтобы она поняла, в чем дело. Он не может говорить от полноты чувств.

Белинда откидывается на спинку сиденья, удовлетворенная и улыбающаяся. Нью-Ривер была заметно у́же и не столь напоминала оживленный тракт, как старое русло. Здесь не было спортивных «восьмерок», которым все малые суда обязаны уступать дорогу под страхом услышать яростный крик: «Поберегись!» – и быть тут же раздавленными. И все же в этот великолепный летний день здесь не было недостатка в обществе.

Вверху – бледное сияющее небо, держащее свой щит цвета незабудок; внизу – излучины медленной полноводной реки и неоглядный простор безбрежных лугов. Лошади у берега стоят по колено в воде; одна из них с видимым упоением валяется на мелководье. В тихих заводях расстилается ковер кувшинок: каждый стебель прям и тверд, каждая белая головка гордо поднята над водной гладью. Бесчисленные гуси шествуют по лугу, переваливаясь и щипля траву. Другие, подобно маленькой белоснежной флотилии, скользят по воде и ныряют за водорослями.

В самую гущу этой пернатой армады врезается большая лодка, опередившая их; гребцы, подзадориваемые Сарой, налегают на весла, чтобы напугать птиц. Сама же Сара, находясь под защитой миссис Бейкер и отделенная от Беллэйрса, сидящего на загребном весле, почти всей длиной лодки, вновь обрела свое обычное веселое расположение духа и теперь голосом, жестами и взмахами зонтика подбадривает своих «рабов». Гуси с криком рассыпаются в стороны, усиленно работая лапами; один гусенок, настигнутый носом лодки, ныряет и выныривает лишь в нескольких саженях.

И Риверс, и Белинда смеются. Есть нечто исцеляющее и подкрепляющее дух в совместном смехе. Смех Риверса переходит в долгий вздох глубокого удовлетворения.

– Что за день! – говорит наконец он, перестав грести и глядя на небо. – Я люблю реку; как же я по ней скучал в первое время! Она мне даже снилась… и это была одна из тех вещей, увидеть которые во сне я боялся больше всего.

Белинда молчит.

– Пожалуй, – продолжает Риверс, переводя глаза с неба на ее лицо, которое было для него лучшим из небес, – пожалуй, стоит брать отпуск лишь раз в два года, чтобы насладиться им так, как наслаждаюсь я!

Пока он это говорит, легкая морщинка – не досады на его безобидные слова, а раздумья и сомнения – пролегает у Белинды на лбу.

– Твердо ли вы уверены, – медленно произносит она, – что это действительно ваш первый отпуск за два года?

Риверс с удивлением смотрит на нее.

– Конечно да! Почему вы это спрашиваете?

– Так! – отвечает Белинда, сконфузившись. – Мне говорили как-то, что вы были в Лондоне прошлой зимой.

– Да, – спокойно говорит он, хотя все еще не без удивления. – Наша фирма послала меня туда по делам; это вряд ли можно назвать отдыхом.

– Но вы сумели совместить дела с удовольствием? – неловко смеется она. – Вы… вы были в театре?

Как ни трудно ей смотреть ему в лицо, сознавая все неприличие такого допроса, она не спускает с него глаз, стараясь уловить на нем тень смущения. Но он не смущен, он опять принялся было грести, но при этом вопросе опять остановился.

– Вы тоже были в театре? – восклицает он. – Неужели я вас не заметил? Я искал… я думал… я надеялся.

Она качает головой.

– Меня там не было! Я была не в том настроении, чтобы ходить в театр; но я слышала об этом от человека, который вас видел там.

Наверняка теперь он сам упомянет даму, которую сопровождал. Она нарочно умолкает, давая ему возможность самому сообщить об этом, но он ею не воспользовался. Он лишь оперся на весла, глядя перед собой с тоскливой горечью.

– Вы были с дамой, – наконец не выдерживает Белинда,

– С дамой? – повторяет он, выходя из задумчивости. – Неужели? Ах да, я был с сестрой. Бедная девочка! Ей так хотелось побывать в театре; она так давно не имела такой возможности. Она гостила у тетки, и та подарила нам два билета в партер. В противном случае, – добавляет он со смехом, – тогдашнее состояние наших финансов позволило бы нам разве что галерку.

Итак, все объяснилось! И как просто, как очевидно! Разве во всем этом был хоть малейший повод для недоверия или ревности? Только безумная могла бы выстроить на этом свои подозрения! И все же именно из-за этой нелепой выдумки она решила пустить свою жизнь под откос! Проходящая мимо яхта, кренясь и лавируя, заставила их обоих очнуться и грести дальше.

Большая лодка тем временем причалила к берегу, чтобы высадить двух собак, у которых Сара якобы обнаружила признаки морской болезни; оказавшись на суше, те немедленно принялись безобразничать. Панч, который от свободы вовсе потерял голову, сначала игриво цапнул за ногу одну из задремавших лошадей (любезность, на которую та ответила яростным ударом копыта), а затем погнался за гусями, за что вожак с хлопающими крыльями и вытянутой шеей погнался за ним, грозно разинув клюв. Слатти же по только ей ведомым причинам сразу же пустилась галопом в кусты, поджав хвост. Поимка ее и увещевание Панча занимают столько времени, что пара в динги успевает уйти далеко вперед и, пройдя речную излучину, скрыться из виду. Они плывут фактически в одиночестве, так как ни двое мужчин с шестами, ни проносящийся мимо юноша в ялике не нарушают их уединения. Они говорят все меньше и меньше. Порой тишина становится слишком тягостной, и они заводят беседу, но тогда слова становятся слишком многозначительными, и они вновь поспешно умолкают.

И он, и она находятся на пике блаженства – того самого, за которое им придется платить, и они знают, что цена будет непомерной, так как наслаждение подобно скорпиону – оно носит жало в собственном хвосте. Само предвкушение конца придает их радости особую остроту. Жаворонок, затерявшийся в лучах солнца над их головами, мог бы стать их глашатаем, если бы только в их песне, в отличие от его, не звучал печальный припев: «Последний день! Последний день!»

Какое невыразимое, безрассудное ликование дарит теплый ветерок, нежный плеск волны о борта! Белинда засучивает рукав и, погрузив обнаженную руку в воду, принимается загребать ладонью, подражая движениям Риверса.

– Я помогаю вам! – восклицает она с улыбкой. – Я тоже гребу; чувствуете ли вы мою помощь?

Он не отвечает. Он медленно работает веслами, точно во сне, хмельным взглядом следя за этой опущенной рукой и омываемым потоком белоснежным запястьем. Ему все время кажется, что каждое последующее слово или действие Белинды прелестнее и лучше всех предыдущих. Но сейчас она превзошла саму себя. Он мог бы повторить слова Флоризеля, не изменив в них ни единого слога:

Они проплывают под плакучими ивами. Тополь колышет ветвями на фоне безупречной лазури неба над их головами. Послушный просьбе Белинды, Риверс оставляет ее, задумчивую и безмятежную, на подушках, а сам выбирается на берег, чтобы нарвать для нее цветов. Он возвращается с огромным букетом и кладет его ей на колени: желтые ирисы, вероника, незабудки – крупнее и ярче садовых, – веточка смолки, горсть звездчатки и припорошенные пыльцой лиловые злаки. Все это было сорвано наобум, но сложилось в такой идеальный букет, какого вряд ли можно было добиться, тщательно подбирая цвета и оттенки. Она говорит ему об этом. Был ли когда-нибудь мужчина столь по-королевски вознагражден за столь скромный дар?

Спутники снова обошли их; собаки вернулись на борт, и вся компания затянула веселую песню о собаке Франклина[132]:

Как упоительно сладко и весело звучат над водой эти нелепые старые слова! Белинде и Риверсу приходится следовать за ними к месту встречи – маленькому сельскому трактиру «Форель», где им подадут чай. Его выносит в беседку над ручьем дородная служанка: толстые ломти хлеба с маслом, огромные куски простого пирога и чайный сервиз, в котором нет двух одинаковых чашек.

Сара, справившись с затруднением, возникшим из-за Беллэйрса, и вновь обретя легкомысленную уверенность в том, что сможет удержать свою «упряжку» в руках, пребывает в восхитительном расположении духа. В «Форели» слишком много других посетителей, чтобы продолжать распевать песни, но Сара развлекает компанию фокусами, которые не создают шума и не привлекают лишнего внимания, – например, вставляет полпенни в глаза и причудливо размещает монеты на других частях лица.

Белинда тоже охвачена безудержным весельем – таким же неистовым, как в тот злополучный день, когда они играли в жмурки. С монетами она управляется далеко не так ловко, как сестра, но по части бесшабашного задора почти превосходит ее. Однако, когда чаепитие и сопутствующие ему забавы подходят к концу – когда в прежнем порядке они пускаются в обратный путь, – это напускное оживление затихает, точно ветер на закате.

Пиршество почти окончено; воистину, с сотворения мира никто не вкушал его блюда с такой жадностью. Не познали ли они в каждом миге этого дня больше, чем в целом столетии обыденных, пресных радостей? Но теперь все близится к завершению, и срок платежа стоит у порога. Солнце клонится к горизонту; гуси отправились на покой, спрятав головы под крылья. Тени лошадей, длиннее теней жирафов, растянулись по лугу. Нужды в веслах почти нет – помогают ветер и течение; они плывут – о, как стремительно! – туда, где величественный купол и множество шпилей, становясь с каждой секундой все выше, указывают на место, где лежит прекрасный город.

Истекает последний час последнего дня. Когда солнце зайдет за эти кусты, все будет кончено. Последний час! О скольких вещах нужно успеть сказать! Но на языке и в уме вертится только одна фраза: «Мы видимся в последний раз!» Но даже и эти слова остаются несказанными, пока они не преодолевают больше половины пути к дому. Лишь при виде приближающихся шпилей – тех шпилей, что означают конец, – Белинду охватывает паника.

– Как мы быстро движемся! – говорит она, почти задыхаясь и глядя вниз на вечернюю воду, проносящуюся мимо с тихим, вкрадчивым всплеском. Она словно пытается взглядом затормозить течение. – Через десять минут мы будем дома!

– Через десять минут! – повторяет Риверс полубессознательно, словно не в силах постичь смысл этих слов.

– И это наша последняя прогулка! – глухо произносит она.

Киль лодки продолжает так же быстро рассекать воду.

К чему такая спешка? О небеса – зачем же так быстро! Само солнце – их последнее солнце, – казалось, торопится обрести покой в облаках цвета роз и фиалок быстрее обычного. Сначала у них впереди были дни – такое богатство теперь кажется невероятным, – затем часы, теперь же минуты, и их осталось совсем немного; так мало, что нельзя растратить ни одной! Должно быть, именно эта мысль вложила такую неистовую поспешность в слова, которыми он ей ответил:

– Почему же последняя?

Белинда встречает этот вопрос мертвым молчанием – тишиной столь глубокой, что в груди у Риверса успел поселиться ледяной страх: не оскорбил ли он в эти бесценные мгновения свою любимую, не вызвал ли ее гнев? Если бы он приложил руку к ее сердцу, он понял бы, почему она молчит. За всю эту неделю пьянящего восторга Белинда ни разу не нашла в себе мужества взглянуть в глаза своему будущему. Кто, безрассудно прожигая «сейчас», осмелится заглянуть в «потом»? Наконец она пролепетала:

– Но как же? Ведь завтра ваш отпуск заканчивается?

– А разве он никогда больше не повторится?

Он перестает грести, но лодка все плывет и плывет по течению. Белинда качает головой с едва заметной безнадежной улыбкой, хотя ее сердце кипит и трепещет.

– Быть может, еще через два года!

Риверс вытаскивает весла из воды. По крайней мере, сам он не станет ускорять момент разлуки. Капли медленно стекают с весел. Надвигаются сумерки, и все вокруг покрыто теплой росой. Две или три минуты проходит, прежде чем Риверс заговаривает.

– Учебный семестр скоро закончится, и вы, вероятно, уедете?

– Не думаю… нет, вероятно, – отвечает она безучастно. Невольное разочарование оттого, что его замечание показалось ей неуместным, а сам он не стал настаивать на прежнем предложении, отзывается холодом в ее сердце и голосе.

– Вы все лето пробудете здесь?

Почему у него так перехватывает дыхание, когда он задает этот вопрос? Какое ему дело до того, уедет она или останется?

– Вероятнее всего, да. Мистер Форт отправится в Швейцарию – кажется, он делает это почти каждое лето, – но меня с собой не возьмет.

– Он оставит вас здесь?

– Да.

– Одну?

– Да. Если не считать обществом мою свекровь, – отвечает она с легким смешком.

Пауза. Стая чибисов, отправляющихся на ночлег, пролетает над их головами.

– Неужели вам… неужели вам не будет одиноко?

– Не более, чем обычно.

– И все ваши знакомые разъедутся?

Она смеется в ответ, и смех ее столь же безрадостен, как и прежде.

– От всего сердца пожелаю им доброго пути. Я не слишком искусна в том, чтобы заводить друзей.

Новая пауза. Чибисы превратились в едва заметные на горизонте точки. Другая лодка тоже исчезла из виду, далеко опередив их. Что он собирается сказать, раз так нервно возится с веслами?

– Отсюда до Йоркшира на самом деле не так уж далеко.

Белинда снова издает смешок; но теперь в нем нет иронии – только дрожь, в которой не чувствуется ни капли радости; звучит он совсем невесело.

– Я не сильна в географии, но, насколько мне помнится, мы с вами далеко не соседи.

– От Милнторпа сюда не более пяти часов езды на скором поезде.

– Неужели?

И снова наступает молчание. Как сумерки гасят дневные краски! Но делают это с таким любовным прилежанием, что кто станет жалеть об ушедшей зелени и лазури?

– Я мог бы… – начинает он. Как пересохло у него в горле! Он не отказался бы от глотка речной воды, чтобы смочить его. – Я мог бы… приезжать сюда… по воскресеньям… время от времени.

Сказано! К добру ли, к худу ли, но слова произнесены; и в неодолимой тревоге он подается вперед, чтобы лучше разглядеть по ее лицу, как Белинда это примет.

Она хранит такое же мертвое молчание, как и при первом его намеке на возможность новой встречи; но, быть может, он научился лучше понимать эту тишину. Разве не должна она сначала укротить бурю в своем сердце, прежде чем сможет вымолвить хоть слово? Право, земля ошибается, думая, что близится ночь. Разве это не утро рождается? Его рука приподняла край тяжелого ночного занавеса, что висел, черный и непроницаемый, перед ее будущей жизнью. Осмелится ли она позволить ему поднять его совсем?

– Лишь изредка! Не часто! – говорит он в крайнем волнении. – Если вам за четыре месяца не с кем будет перемолвиться и словом, вы, быть может, не прочь будете видеть меня… иногда!

«Не прочь видеть его!» Тут она не может не улыбнуться.

– По субботам мы заканчиваем работу пораньше, а отсюда есть ранний поезд, на котором я успею вернуться к утру понедельника.

Глаза Риверса с такой мольбой смотрят на нее, что Белинда не осмеливается взглянуть на него. Что может она ему ответить? В сердце ее идет жестокая борьба, а берег все ближе и ближе! Яхты со свернутыми парусами и спущенными мачтами, гребные лодки собрались у причала.

– Это довольно безумный план! – произносит она со смешком, в котором слышится нечто истерическое.

– Неужели? – безучастно отзывается он. – Наверное.

До берега остается сделать не более десятка взмахов веслами. За это расстояние она должна решить так или иначе; ведь остальные, собравшись на пристани, ждут их, непринужденно болтая – «Малыш Бинго» и другие подобные песенки привели всех в самое веселое расположение духа.

– Оксбридж не является моей частной собственностью, – произносит Белинда едва слышно, дрожа всем телом, как лист тополя на ветру. – У вас, вероятно, есть тут и другие знакомые, кроме меня.

– О, конечно, конечно! – хватается он за этот намек с облегчением, соразмерным тому ужасу, с которым он только что отмерял оставшиеся полдюжины ярдов. – Почему бы мне не навестить их?

И никто из них не признался ни себе, ни друг другу в том, что оба отлично знали, а именно: никто из их знакомых не останется в Оксбридже во время долгих летних каникул. На этом они расстались.