Можно было бы предположить, что подобный ушат холодной воды обескуражит самых заядлых гуляк; казалось, что члены этого маленького кружка, так плачевно застигнутые врасплох знатоком этрусских древностей, никогда больше не оправятся от унижения, в какое поверг их презрительный взгляд его сощуренных глаз. Но такова сила молодости и весны, что не проходит и двух дней, как они уже затевают новую экскурсию.

Целый долгий день, проведенный Сарой в одиночестве (так как Белинде пришлось искупать свое кратковременное безделье усиленной работой), убедил Сару в необходимости самой позаботиться о развлечении своей персоны. Какими-то путями – посредством переписки или же встреч на нейтральной территории – она наладила связь с Беллэйрсом и его приятелями, а они сообща составили план новой экскурсии на следующий день. Эта экскурсия не будет столь грандиозна, потому что миссис Форт вряд ли скоро позволят еще один полный выходной; но на вторую половину дня она без излишней самоуверенности может рассчитывать – это ее законное право. И теперь, когда вечера стали столь длинными, уже не так важно, в какой час они вернутся с прогулки – под алым солнцем или при бледной луне.

Белинда не участвует в составлении этого плана. Но она о нем знает. Если бы не знала, то разве смогла бы так покорно и терпеливо вынести бесконечный и томительный рабочий день, отделяющий ее от ожидаемого удовольствия? Своего рода суеверие удерживает ее от расспросов о подробностях. Предыдущий опыт подсказывает Белинде, что быть чересчур уверенной и осведомленной – значит рисковать оказаться разочарованной. Она даже не решается поинтересоваться, приглашен ли Риверс.

– Кстати, я не знаю, из кого состоит ваша компания, – говорит она наконец сестре вечером накануне прогулки. Смелости ей придали вечерние сумерки, в которых они прогуливались по благоухающему садику; она искренне надеялась, что на этот раз проницательность сестры даст осечку и та не уловит тайного смысла ее вопроса.

– Из кого она состоит? – повторяет Сара беспечно, поднимая руку, и поочередно касается растопыренных пальцев указательным пальцем другой руки. – Ты (прикосновение к большому пальцу), я, мистер Беллэйрс, мистер Стэнли и мистер Де Лисл.

– Две дамы и три кавалера? – отзывается Белинда с дрожью в голосе, превратив утверждение в вопрос.

Сара не отвечает.

– Нас должно было быть шестеро в прошлый раз, – говорит миссис Форт после краткой паузы.

– Да, шестеро, – соглашается Сара.

Сердце Белинды сильно бьется. Она отнимает руку от локтя сестры якобы для того, чтобы подобрать подол платья, но мгновение спустя он снова волочится по земле. Зачем же она с такой радостью взирала на безмятежные розовые и янтарные краски заката? Пусть вечерние небеса часто обманывают, такой чудесный закат, как сегодня, не мог нарушить обещания! Однако если Сара говорит правду, то какое ей теперь дело, будет завтра хорошая или дурная погода?

– Ты не пригласила мистера Риверса? – спрашивает она наконец с отчаянной решимостью, видя, что сестра сама упорно обходит эту тему.

– Разумеется, я его не пригласила, – отвечает Сара внушительно, напирая на местоимение «я». Миссис Форт не замечает внушительного тона; она лишь поняла, что ее худшие опасения подтвердились. Проходит несколько секунд, прежде чем она смогла вымолвить хоть слово.

– Как это учтиво с твоей стороны! – наконец произносит она тихим, полным обиды голосом. – Полагаю, если бы он не был простым рабочим с литейного завода…

– Постой! – перебивает Сара. – Выслушай меня, прежде чем скажешь что-нибудь такое, о чем потом пожалеешь. Я все же должна признаться: он приглашен. Но, ей-богу, я тут ни при чем! Мистер Беллэйрс пригласил его, а я только подумала, что это совсем некстати.

* * *

Наступает утро. И закат не обманул: погода дивная, и, уж конечно, не она помешает сегодня прогулке сестер. Это не просто обычный погожий денек, примечательный лишь отсутствием ненастья, но день, который земля, воздух и небо наперебой стремятся украсить; такой день, перед которым старый Джордж Герберт[127] изливал фимиам своих причудливо-сладостных стихов. Очевидно, на этот раз погода не станет чинить Белинде препятствий. Первая половина дня – время изнурительного труда для одной из сестер и блаженного безделья для другой – миновала. Обед тоже закончился.

Наступает час прогулки. Сара уже одета: пуговицы на парижских перчатках застегнуты; на голове – шляпка в деревенском стиле с пленительным изгибом полей. Белинда, обычно такая пунктуальная, а сегодня, казалось бы, тем более имевшая повод летать как на крыльях, еще не выходила. Но как раз в тот миг, когда нетерпеливая Сара уже собирается поторопить сестру, Белинда появляется в дверях. При взгляде на нее Сара вскрикивает с удивлением и упреком:

– Как! Ты еще не одета?!

И в самом деле, в облике миссис Форт нет ни намека на то, что она готова к праздничной прогулке: прическа растрепана, на ней обычное домашнее платье – платье, к которому, казалось, навечно пристали пыль фолиантов и чернильные пятна; походка ее нетвердая, а взор угасший.

– Я не еду, – угрюмо отвечает Белинда, бросаясь в кресло, – я вынуждена отказаться от прогулки!

– Отказаться? – переспрашивает недоверчиво Сара, вспоминая, с каким страстным нетерпением следила сестра накануне за солнечным закатом. – Но почему?

– Он не может обойтись без меня, – отвечает Белинда ровным, безжизненным голосом. – Он утверждает, что болен.

– Болен? И что же с ним такое?

– Право, я забыла спросить, что именно у него болит сегодня: сердце или печень, – отвечает Белинда с апатичной иронией. – У него всегда болит или сердце, или печень, если только на него не нападает сплин или очередная вспышка желчности!

– Что бы там ни было, я не знаю, зачем ты ему нужна, тем более – если я правильно понимаю тебя – когда все это одни фантазии.

– Я буду давать ему капли, – отвечает Белинда с тем же притворным смирением; но тут же в ее голосе прорезается мучительная боль: – Пока вы будете кататься по реке, я буду подавать ему капли! О! – она с отчаянием стонет, пряча лицо в подушку кресла. – А река-то как сегодня должна быть хороша! Вы будете проплывать под ивами, под самыми ветвями! Ты ведь никогда этого не пробовала; ты и понятия не имеешь, что значит лежать в тени ив в такой день!

Белинда чуть не плачет при этих словах и, выпрямляясь в кресле, подозрительно смотрит на сестру.

– Ты, кажется, совсем не огорчена; можно даже подумать, что ты рада, что я остаюсь дома.

– По обыкновению, ты хватаешь через край, – спокойно возражает Сара. – Я лишь размышляла о том, что прогулка рискует совсем не состояться, так как даже я не осмелюсь пренебречь общественным мнением Оксбриджа, отправившись на прогулку в обществе четверых молодых людей без должного сопровождения.

– Разумеется, нет! – поспешно хватается Белинда за эту мысль с чувством невыразимого облегчения. – Об этом не может быть и речи!

Разумеется, будет много легче подносить капли профессору Форту, если ее не будут терзать мучительные картины реки и зеленых ив, под которыми проплывает лодка, а в ней – увы! – Риверс, смеющийся остротам Сары, которая умеет смешить его как никто.

Разочарование, явственно написанное на хорошеньком личике Сары, заставляет Белинду устыдиться своего эгоизма.

– Я могла бы предложить миссис Бейкер сопровождать тебя, – неохотно говорит Белинда. – Она любит прогулки по реке и живет всего лишь через два дома от нас. Как ты думаешь, – прибавляет она со страстной надеждой, что Сара откажется от ее предложения, – стоит ли приглашать миссис Бейкер?

– О, безусловно стоит! – оживляется Сара, и глаза ее опять весело сверкают.

Белинда уже раскаивается в своем порыве, но стыд не позволяет ей взять слова назад. Она садится за письменный стол, а Сара подходит к окну.

– Вон они стоят на перекрестке, – объявляет она, – не решаются подойти ближе, так и трясутся от страха.

Белинда продолжает писать записку: самое живучее из всех чувств – надежда – снова просыпается в ее душе. Быть может, судьба все же сжалится над ней? Вдруг у миссис Бейкер уже назначена встреча или разболелась голова?

Но нет, судьба не сжалилась. Если она когда и бывает добра к нам, то по собственной воле, а не по нашей просьбе.

– Миссис Бейкер с радостью пойдет! – объявляет Сара, возвращаясь с непостижимой быстротой; для надежности она сама вызвалась отнести записку. – Она очень благодарит тебя за то, что ты о ней вспомнила; уже сейчас одевается и будет на перекрестке одновременно со мной.

Мисс Черчилль спешит уйти, не желая, быть может, видеть несчастное лицо сестры; но та удерживает ее.

– Я провожу тебя до перекрестка, – лихорадочно говорит Белинда, поспешно надевая старую соломенную шляпу.

Но она не прошла и шести ярдов, как уже раскаялась в своем порыве. Кажется, в эти дни нет ни одного ее поступка, в котором она не раскаялась бы на полпути к исполнению. Зачем ей по доброй воле давать возможность сравнивать себя – жалкую рабочую лошадку в будничном платье – с этим прелестным созданием, так изысканно наряженным и столь заразительно веселым? Белинда готова повернуть назад, но уже поздно. Молодые люди увидели ее и идут навстречу.

Риверс вздыхает с облегчением. Его мучили дурные сны и тягостное предчувствие. Но они оказываются лживыми, как и все сны и предчувствия вообще. Ведь они предсказывали ему, что Белинда не придет, а ведь вот она! Явилась ему во всей своей живой прелести! И разве станет он обращать внимание на то, что на ней старая шляпка и простенькое платье? Да он вовсе и не принадлежит к тем мужчинам, которые посвящены во все тайны женского туалета. Для него женщина, которую он любит, всегда прекрасно одета.

– Надеюсь, вам будет весело, – говорит Белинда, подавая ему руку и поднимая на него печальные глаза.

– Нам? – переспрашивает Риверс, мягко смеясь, хотя сердце у него и екнуло. – А почему же не вам?

– Я не еду, – спокойно отвечает Белинда, при этом впиваясь в его лицо взглядом, полным страстной ревности, чтобы видеть, достаточно ли он огорчен этим известием.

Риверс отступает шага на два, выпуская ее руку.

– Не едете? – глухо повторяет он.

Значит, его сны, его предчувствия оправдались!

– Идемте же, идемте! – весело восклицает Сара, увлекая всех за собой. – Мы уже опаздываем. Почему мы еще здесь? Мистер Риверс, подержите, пожалуйста, надо мной зонтик, пока я поищу карман. Я надела новое платье и ужасно боюсь, что в нем нет кармана.

Она так решительно обращается к нему, что Риверсу ничего не остается, как повиноваться.

И прежде чем Белинда успевает опомниться, они уже удаляются от нее прочь, к реке и зеленым ивам. Ни одним словом не выразив сожаления о том, что ее не будет с ними, не осведомившись даже о причинах ее отсутствия, он ушел – ушел, чтобы веселиться без нее!

Лицо его, правда, на мгновение выразило растерянность, но надолго ли, позвольте спросить? Сохраняется ли эта растерянность теперь? Останется ли она под ивами? Если бы ее отсутствие значило для Риверса то же, что его отсутствие для нее, – разве он вообще отправился бы на прогулку? Не нашел ли бы он предлога ускользнуть в последний миг? В своей сердечной тоске она не желает и думать о том, что молодой человек тем самым не мог бы найти более верного способа скомпрометировать любимую женщину.

К счастью для нее, Белинда не может долго предаваться подобным размышлениям. Ей надлежит без промедления вновь впрягаться в лямку. Утренние занятия над Менандром окончены – как бы ни был болен профессор, для Менандра его здоровья хватает, – но дневная повинность еще не отбыта. Ей предстоит двухчасовое дежурство у полоумной свекрови – два часа, на которые сиделку отпускают подышать свежим воздухом, чтобы та запаслась озоном и терпением на остальные двадцать два. Мысль о своей подруге по несчастью заставляет Белинду с раскаянием ускорить шаг.

– Можете особо не спешить, – снисходительно говорит она сиделке, сменяя ее на ее посту. – Сегодня прекрасная погода; отдохните и погуляйте хорошенько; мне некуда торопиться.

Хотя в комнате старой миссис Форт жарко, как в печи, ее кресло придвинуто к самому огню. Таких старых людей, как она, кровь уже больше не греет. Умственные способности ее настолько оскудели, что старушка неспособна узнавать даже тех людей, которые постоянно находятся при ней. Каждый день она неизменно приветствует свою невестку следующей фразой:

– Кто вы, моя милая? Я вас совершенно не знаю.

Болтовня ее, которая никогда не прекращается, состоит из этого вопроса, повторяемого ad infinitum[128], из расспросов о разных членах своей семьи, давно уже умерших, но которых она считает живыми и даже находящимися в комнате. Она уверяет, что ее папаша только что навестил ее (если бы он был жив, ему было бы сто шестьдесят лет!) и выглядел на удивление бодрым и здравомыслящим.

Белинда садится рядом со свекровью.

Не требуется особенного напряжения ума, чтобы повторять через известные промежутки медленным, но громким голосом (слух старушки ослаб вместе с остальными способностями):

– Я – Белинда! Белинда Форт – жена Джеймса – жена вашего сына Джеймса! – перемежая это утверждение ответами на соответствующие вопросы: «Он умер!», «Он умер двадцать пять лет назад!», «На кладбище Уокинг!».

Но в промежутках между этими механическими словами остается вдоволь места для мыслей, которые едва ли с ними вяжутся. Теперь они, должно быть, уже дошли до реки. Неужели они всю дорогу шли в таком порядке, в каком вышли из дома? Он с Сарой впереди всех, а остальные сзади? Разумеется, так. Если их обоих этот порядок устраивает, то зачем его менять? Боже, как невыносимо жарко у этого огня! Или этот пожар полыхает у нее внутри? Вот они садятся в лодку. Какую они выберут: одновесельную или нет? Может быть, и ту и другую, ведь их шестеро. В таком случае им придется разделиться; но как?

И по тому, как Белинда судорожно сжимает руки, нетрудно догадаться, какую картину она себе нарисовала. «По сути, это будет свидание tête-à-tête. Они будут только вдвоем, когда лодка заскользит под сенью ив!»

Мысли Белинды уже не здесь. Дважды она отвечает: «Кладбище Уокинг!», когда следовало сказать: «Жена Джеймса»; и чуть было не ошиблась в третий раз, но беспокойство ее собеседницы – смутно почувствовавшей, что что-то не так, – заставило ее прийти в себя.

Два часа тянутся бесконечно. Сиделка воспользовалась великодушием хозяйки и решила погулять подольше.

Но вот входит профессор Форт; он является в комнату матери ежедневно ровно на пять минут, чтобы засвидетельствовать ей свое почтение. Этим и ограничивается его участие в заботах о ней. О чудо, она узнает его, хотя ей и не сказали, кто он.

– Где твой отец, Джеймс? – вот ее первый вопрос.

– Он оставил нас, матушка.

– Оставил нас! (С величайшим удивлением и оживлением.) Но где же он?

– На том свете, матушка! (Очень громко.)

– Вот как! Что ж, надеюсь, что там за ним хороший уход. Если я буду знать, что за ним хороший уход, то мне больше ничего не нужно!

Белинда вздыхает. Она слушала все это не одну сотню раз: сначала с удивлением и состраданием, затем с раздражением и насмешкой и, наконец, с равнодушной апатией, создаваемой привычкой. Но сегодня эти диалоги производят на нее новое и весьма гнетущее впечатление. Так вот что такое жизнь! Юность, полная страстных желаний и самоотречения; вечная погоня за тем, чего никогда не достигнуть; сердце, расплачивающееся годами страданий за минутное наслаждение; ревность, отравляющая пищу и убивающая сон, – и все ради того, чтобы в старости превратиться в идиота!

Наконец Белинду отпускают на свободу, и она может заняться чем ей угодно. Но какое развлечение пойдет на ум в ее теперешнем настроении? Она берет в руки шляпу и идет гулять. Ее легкие жадно глотают чудесный вечерний воздух. Ноги сами собой приводят ее на берег реки.

Оксбридж, как известно, славится двумя реками, и лодочная компания решила довериться меньшей из них. Вдоль нее тянутся корпуса колледжа Святой Урсулы, окруженные зелеными лужайками и тихими аллеями. Белинда идет в ту сторону безо всякой надежды на встречу. Разве вероятно, чтобы они так рано вернулись с прогулки? Ощущая негу вечернего воздуха, созерцая тихую прелесть заросших берегов, она лишь острее и с большей завистью представляет себе, как очаровательна была их прогулка. Но воздух и движение успокаивают ее. Рядом река – ее безмолвный спутник – катит свои спокойные волны. Ей не сравниться с шумными северными ручьями, но зато какие в ней отражения! Какие длинные водоросли колышет ее медленное течение! Как печально склонили над ней свои головы ивы! Как буйно зеленеют сочные низкие луга, еще недавно залитые половодьем! Вот куст боярышника усыпал воду щедрой белизной своих лепестков; там другой, еще не вполне распустившийся. Две кукушки перекликаются друг с другом: одна громко и близко, другая нежно и издалека. У самого берега студент лежит в лодке и читает книгу; трое других наперегонки проносятся мимо. Белинда садится на скамейку и лениво следит за ними, пока взрывы молодого хохота не стихают вдали. Из-за поворота показывается лодка, за ней еще и еще; в одной из них сидят дамы. Сердце Белинды забилось… Увы! Это не те, кого она ищет. Бесчисленные молодые люди в фланелевых костюмах правят лодками, гребут или просто лежат на спине.

Белинда невольно погружается в сравнение их веселья со своей меланхолией, как вдруг внимание ее привлекает зычный голос, доносящийся из-за поворота реки, с еще не видного ей судна. Многие юноши вокруг вели себя шумно, но в этом голосе было нечто, заставившее Белинду поспешно встать. Из-за поворота реки показывается плот, которым управляет молодой человек, но так неумело, что можно, право, подумать, что он делает это намеренно. Плот беспрестанно врезается в другие лодки, натыкается на берег, но ничто не может обескуражить особу, триумфально восседающую на нем.

– Стойте! Стойте! – вопит эта особа, так размахивая зонтиком, что уже по одной этой манере ее можно легко узнать. – Белинда! Белинда!

Все вокруг оборачиваются на этот истошный крик. Какой-то белый терьер, сидевший рядом со своим хозяином в лодке, поднимает вверх морду и принимается лаять.

Сгорая от стыда, Белинда подходит к кромке воды.

– Джордж Сэмпсон катает меня на плоту! – кричит мисс Уотсон так зычно, что никто в радиусе двух миль не мог остаться в неведении относительно этого факта. – Его родные вернулись в Лондон. Ума не приложу, что заставило их так сократить свое здесь пребывание. Они собирались провести тут неделю. Белинда, почему бы вам не присоединиться к нам? Я уверена, что вы будете рады, – обращается она к своему кормчему, – если миссис Форт покатается с нами. Мы проводим время просто чудесно!

Несчастный молодой человек бормочет что-то, что можно принять за согласие. От досады пот выступает у него на лбу, на котором застыли такие невыразимые стыд и ярость, что слова бессильны передать их.

– Нет? – продолжает мисс Уотсон в ответ на решительный отказ Белинды воспользоваться ее приглашением. – Вы не так любите воду, как Сара, а? Сара чувствует себя на воде как утенок. Я видела, как они отчаливали; такая веселая компания! Я хотела к ним примкнуть, но они, очевидно, не расслышали моего предложения. А почему вы не поехали с ними? Не пустили, да?

Не оборачиваясь, Белинда остро чувствует, как снисходительная улыбка скользит по лицам студентов, которые оказались невольно посвящены в ее домашние тайны. Нет ни одного, который не отложил бы в сторону книгу.

– Я не хочу вас более задерживать, – говорит Белинда, поспешно прощаясь.

Но мисс Уотсон вовсе не намерена так просто отступать.

– Вам следовало бы сказать профессору, что сестринский долг велит вам присматривать за Сарой! – кричит она, громогласно хохоча. – Судя по тому, что я сегодня видела, это действительно было бы полезно!

Щеки Белинды, минуту назад пылавшие от стыда, побледнели. Желание поскорее сбежать оставило ее, и противоположное чувство – то самое, что влечет трепещущую канарейку к прутьям клетки и кошачьим когтям, – пригвоздило ее к месту.

– Что вы хотите сказать? – спрашивает Белинда дрогнувшим голосом. – Разве Сара… – понижает она голос, чтобы другие не слышали, ненавидя себя за такой вопрос и пытаясь прикрыть его напускным весельем, – разве она… ха-ха-ха! – так уж ужасно кокетничала со всеми ними?

– Со всеми ними! – повторяет мисс Уотсон с громогласной иронией. – Если бы со всеми, то это было бы пустяком. В этих случаях множественное число служит ручательством безвредности кокетства. Но нет! Она кокетничала преимущественно с Риверсом!

Вот чего Белинда как будто добивалась и наконец услышала. Итак, это не плод ее расстроенного воображения; должно быть, все слишком очевидно, раз бросилось в глаза даже столь грубой и поверхностной особе, как мисс Уотсон.

– Ну и повеса же этот Дэвид, не правда ли? – игриво кричит собеседница и наконец отчаливает, дав команду своему бессловесному гребцу.