Положи мне на сердце руку, мой свет.

Ты слышишь – стучит там в каморке сосед?

То злой плотник в домике тесном живет

И гроб мне сколачивает и поет.

Стучит он и днем и ночной порой,

Совсем он лишил меня, злой, сна и покоя.

Эй, мастер, работай, стучи веселей,

Чтоб я поскорее уснул в колыбели своей[119].

В других краях ясное небо на закате обычно означает, что завтра нас ждет ясный солнечный день. Но на нашем богоспасаемом острове все иначе. Даже погода не желает подчиняться тирании и поступает, как ей заблагорассудится. Вы можете закрыть глаза при безоблачном голубом небе, а открыть их – и обнаружить над самой головой серый купол туч, напоминающий мокрое одеяло.

В долгие часы бессонницы, что складываются в бесконечно тянущуюся ночь, Белинда успевает сотню раз и на все лады раскаяться в своем поведении накануне; но одна лишь мысль ни разу не приходит ей в голову: что погода может испортиться и помешать предполагаемой экскурсии.

Всю ночь она строила планы, как бы уклониться от завтрашней поездки, и ее мотивы казались ей искренними. Но когда наступило утро, пасмурное и туманное, ее разочарование было так велико, что сразу стало понятно, как мало было правды во всех ее мечтах. Теперь ей придется сполна испытать всю горечь отречения, не имея даже возможности утешиться сознанием победы над собой. Дождь идет теплый, мелкий; он не изливается губительными потоками над бедной землей, а мягко и кротко поит кусты и деревья и освежает без разбора каждую былинку.

Тем не менее одна пара молодых глаз ненавистно взирает на его благодеяния, да и другая пара глаз, постарше, тоже в высшей степени недовольна дождем. Профессор даже высказывает мысль: не лучше ли телеграфировать Археологическому обществу о невозможности председательствовать на их собрании?

– Но ведь ты же не сахарный и не соляной! – вскрикивает нетерпеливо Белинда, стоя с пледом на плече и развернув макинтош, готовый облечь худосочную фигуру ее супруга. – Притом весь день ты проведешь или в вагонах поездов, или в кебах.

– Не всегда легко найти кеб в такой дождливый день! – возражает он задумчиво. – Как я часто объяснял тебе, здоровье может пошатнуться даже от пустячной причины: например, я могу не найти кеба, выйдя из вагона, и промочить ноги, а этого достаточно для того, чтобы схватить сильную простуду человеку, уже предрасположенному к ней.

– Но ведь члены общества будут огорчены, – говорит Белинда, краснея.

Что такое она говорит? Какое ей дело до того, будут они огорчены или нет? До какой лжи снизошла она – та, что всю жизнь была воплощенной правдивостью! Но ведь небо может проясниться – вот в чем дело!

– Я мог бы избежать простуды, если бы взял лишнюю пару носков и переоделся в клубе, – соображает он. И Белинда вдруг успокаивается, потому что муж протягивает руки – не для того, чтобы в последний раз прижать к сердцу молодую супругу, а для того, чтобы просунуть их в рукава ватерпруфа, которые она с готовностью подставляет ему.

Профессор уехал. Главное препятствие, слава богу, устранено. Если бы только погода улучшилась! Теперь Белинда уже больше не лицемерит перед собой. Она больше не притворяется, что желала бы выпутаться из затруднительного положения, в какое себя поставила, или что она была бы благодарна судьбе, если бы та ее выручила. Не спрашивая себя, зачем ей это нужно, она всеми силами души желает одного: чтобы облака рассеялись и уступили место солнцу, такому же яркому, как и вчерашнее.

– Кажется, небо и не думает проясняться! – говорит она Саре тоном, которому тщетно старается придать беспечность, когда они входят после завтрака в гостиную. – Как ты думаешь, есть ли надежда, что распогодится?

– Ни малейшей! – спокойно отвечает Сара.

С тем умением приспосабливаться к обстоятельствам, благодаря которому жизнь ее представляет собой один сплошной праздник, мисс Черчилль приготовилась как можно приятнее провести дождливый день. Небольшой огонь – вещь далеко не лишняя в сырую погоду – горит в камине; к нему Сара – для нее нет ничего святого – придвинула кресло профессора. В руках у нее роман из библиотеки Мюди[120]. Крупный шрифт, широкие поля и обилие титулованных имен – все это не грозит ей слишком большим напряжением ума.

– Кто бы мог подумать об этом вчера? – говорит миссис Форт с досадой, не будучи в состоянии последовать примеру сестры и беспокойно бегая по комнате.

– Действительно, никто, – безмятежно отвечает Сара.

Равнодушное довольство, которое слышится в ее голосе, неприятно действует на Белинду. Животные берут пример с мисс Черчилль: Панч улегся перед камином, словно сейчас зима; кошка лениво растянулась прямо у клетки с попугаем, а Полли, так зовут попугая, сердясь на ее соседство, беспокойно расхаживает по клетке и время от времени протягивает сквозь решетку злобный крючковатый клюв или длинную серую когтистую лапу, стараясь цапнуть кошку за усы.

Сара смеется.

– Вчера ты так рвалась на эту прогулку! – говорит Белинда с досадой.

– Неужели? – зевая, отвечает Сара. – Сегодня мне совсем не хочется гулять. Мне, слава богу, и так хорошо! Почему ты не присядешь к огню? Мне нужно о многом тебя расспросить; мы теперь одни в целом доме – извини, что я причисляю это к преимуществам, – мне нужно рассказать тебе кучу новостей о Каннах и о бабушке. Ты прежде любила слушать про ее похождения.

– Мне не холодно, – отвечает Белинда и усаживается так, чтобы одновременно глядеть в окно и не встречаться с сестрой взглядом. – Рассказывай мне все здесь.

– Ну так слушай, – начинает свой рассказ Сара, благоразумно игнорируя ее хитрость. – Над нашими комнатами в отеле разместились какие-то поляки, и их гостиная приходилась как раз над спальней бабушки, – и каждый вечер начиная с десяти часов они принимались танцевать сарабанды, канканы, горские экосезы[121] и бог весть что еще. Ты же знаешь, как «обожает» бабушка, когда у нее над головой устраивают пляски, едва она отправляется в объятия Морфея.

Сара умолкает, чтобы проверить, слушает ли ее Белинда. Очевидно, что нет, потому что сначала ничего не говорит, а потом, заметив, что сестра умолкла, начинает притворно смеяться.

– Ха-ха!

– Над чем ты смеешься? – резко спрашивает Сара. – Я еще не дошла до смешного.

Та умолкает смущенная.

– Это… это было очень смешно! Даже и то, что ты уже успела рассказать, – оправдывается она.

– А конец еще смешнее, – возражает мисс Черчилль, снова берясь за книгу. – Но ты его никогда не услышишь!

– Как это глупо с твоей стороны! – восклицает миссис Форт, поспешно подходя к камину и досадуя на то, что невольно выдала свою невнимательность. – Я… я очень бы хотела знать, что дальше; начни, пожалуйста, сначала…

Но Сара неумолима. Вскоре Белинда оставляет свои просьбы и, не решаясь вернуться к окну, тоже берет книгу, время от времени бросая из-за ее страниц отчаянный взгляд на затянутое тучами небо.

День безнадежно дождлив. Раз или два, правда, дымка дразняще редела и, казалось, вот-вот рассеется, но все заканчивалось лишь тем, что она еще более решительно и неумолимо окутывала землю. Вот уже и одиннадцать – час, когда обычно погода проясняется, – а солнца так и нет. Если бы знать, что все так сложится, она могла бы поступить как должно и сказать Риверсу, чтобы он уехал. Так, по крайней мере, совесть ее была бы спокойна. А что, позвольте спросить, есть у нее теперь?

Первая половина дня пролетела, завтрак окончен, и сестры снова перешли в гостиную. Роман давно уже выскользнул из рук Сары, и она погрузилась в сладкий сон. Громкий звонок в дверь заставляет ее вздрогнуть.

– Это эти несносные мальчишки! – раздраженно восклицает она, вскакивая с места. – Неужели мне никогда не будет от них покоя? А я так чудесно спала!

Взглянув на сестру (которая, очевидно, не спала и бдение которой наконец вознаграждено, хоть небо и не прояснилось), она немедленно угадывает, кто находится в числе «несносных мальчишек». Быть может, это обстоятельство усиливает досаду в ее голосе; она идет навстречу своим поклонникам, по-детски протирая кулаками глаза и говоря, надув губы:

– Вы разбудили меня! Я так отлично спала!

Такие слова никак не способны успокоить трех застенчивых юных джентльменов, которые и без того сомневались в своевременности своего посещения и в том приеме, какой они встретят у хозяйки дома. Во всяком случае, на любезность Сары они рассчитывали. Но помощь им приходит с совсем неожиданной стороны.

– Не слушайте ее! – говорит Белинда с сияющей улыбкой. – Вот еще выдумала спать! Дождливый день? Да, конечно, дождь идет, но зато как тепло! Какой славный теплый дождик! Как он полезен для полей! Фермеры молили небо о дожде!

Вот в каком свете представляется ей теперь тот самый дождь, который она только что проклинала. Но ведь он тут! И не все ли ей равно в таком случае, где быть: в лодке ли, на сверкающей поверхности реки, за сбором цветов на заливных лугах или в маленькой гостиной в староанглийском стиле?

– Я надеюсь, что вы простите нас за столь ранний визит, – говорит Беллэйрс, немного ободренный, но все еще чувствующий себя не в своей тарелке, – мы… мы хотели узнать, что вы думаете насчет реки.

– Насчет реки! – восклицает Сара, все еще заспанная и сердитая, бросая саркастический взгляд сначала в окно, потом на молодого человека. – Мы что, по-вашему, лягушки или утята?

Беллэйрс так теряется при этих словах, что мисс Черчилль хохочет, и ее хорошее расположение духа возвращается к ней.

– Так как вы уже пришли, то оставайтесь, – говорит Сара, просыпаясь окончательно. – Не правда ли, Белинда, ты им позволишь остаться? Но если мы ограничимся одними разговорами, то я опять засну. Не затеять ли нам какую-нибудь игру?

– Почему бы и нет? – охотно откликается Белинда. Щеки ее горят, глаза сияют. Нет такой забавы, какой бы неистово веселой или по-детски шумной она ни была, к которой Белинда не оказалась бы сейчас внутренне готова.

– Будем играть в «Громкие пословицы»! – предлагает Сара весело. – Вы не знаете эту игру? (Она бросает укоризненный взгляд на Стэнли, который пробормотал что-то о своем незнании.) Да ведь это очень просто: все кричат, а один угадывает! – поясняет она. – Шум бывает всегда страшный; другого достоинства я в этой игре не нахожу.

– Соседи будут недовольны, – весело говорит Белинда, качая головой, – лучше будем играть в «Русский скандал»[123].

– Это слишком тихая игра, – возражает Сара, – в ней всё шепотом, а нам шептаться ни к чему, – она говорит это довольно сухо, бросая украдкой взгляд на Риверса, чтобы тот принял предостережение на свой счет.

– Хорошая салонная игра – это «Охота на зайца с собаками», – предлагает Де Лисл тихим, застенчивым голосом. – Мы играли в нее в одном доме, где я на днях был в гостях; мы бегали по всему дому от чердака до погреба; было очень весело!

– В том доме, где вы были, наверняка нет свекрови, которая может рассыпаться от ветхости, – отвечает Сара, отвергая, хоть и не без сожаления, предложенную ей игру. – А у нас есть. Что скажет честная компания насчет «Почты», а?

Молодые люди, которые все как один желают как-нибудь пошуметь, с восторгом принимают предложение, но вдруг мисс Черчилль передумывает.

– А почему бы нам не потанцевать? Танцы лучше всяких игр! Наверняка кто-то сумеет играть, или хотя бы насвистать мотив, или завести музыкальную шкатулку, чтобы она прозвонила свой единственный вальс. Мало места? Места предостаточно! Даже слишком много! Нужно только перетащить всю мебель в коридор.

Сказано – сделано. Старинная почтенная английская мебель вытаскивается из комнаты. Та же участь постигает священное кресло профессора, рабочий стол Белинды – все, кроме фортепиано и табурета, на который немедленно усадили беднягу Де Лисла, застенчиво заявившего, что он может «немного сыграть что-нибудь танцевальное».

На дворе идет дождь. Раздаются звуки вальса. Наступает минута колебания. Беллэйрс и Стэнли великодушно уступают друг другу первенство, но Сара разрешает спор, выбрав того, кто стоит ближе. Ей все равно с кем танцевать, лишь бы танцевать. Ее партнером оказывается Беллэйрс, и она уносится с ним в вальсе, плавно и уверенно кружась.

Секунду спустя Белинда оказывается в объятиях Риверса. В открытое окно слышно, как барабанит по подоконнику дождь. Боже, как давно она не танцевала! Как безумно пьянит ее и этот танец, и эта музыка! На земле или на небе звучит этот нескладный вальсок? После одного или двух туров Белинда просит остановиться.

– У меня голова закружилась, – объявляет она.

Риверс немедленно повинуется и, боясь, как бы она не упала, на мгновение удерживает руку на ее талии.

– Я так давно не танцевала, – говорит она, закрыв глаза рукой. – О, так давно… так давно! С тех самых пор, как…

Белинда умолкает.

– С тех пор, как вы… – пытается продолжить за нее Риверс. «Как вышла замуж», – силится сказать он, но не может выдавить из себя это слово.

– С тех пор, – перебивает она поспешно, – с тех пор, как мы были… в Дрездене.

– Но мы никогда не танцевали в… Дрездене, – говорит он, тоже слегка запинаясь, прежде чем назвать священный для них обоих город.

– Вы, может быть, и не танцевали, – отвечает Белинда с очаровательной лукавой улыбкой (от непривычного радостного возбуждения ей стало безумно весело), – а я танцевала. Как-то вечером у нас в гостях собрались гвардейцы, и я танцевала с одним или двумя из них; это было еще до вашего появления.

Несмотря на отдаленность упомянутой эпохи и на то, что в свое время он имел возможность лично убедиться во взаимном равнодушии Белинды и саксонских офицеров, он не может подавить в себе чувство едкой обиды и острой ревности к этим далеким и во времени, и в пространстве немецким кавалерам.

– Ну а теперь наступил мой черед, – говорит он с пафосом; и так как Белинда не противоречит, то они снова кружатся в танце.

Вальс окончен; неутомимый Де Лисл начинает колотить на клавишах галоп. Они должны расстаться, так как Беллэйрс, воодушевленный поддержкой Сары, приглашает Белинду, и та не смеет отказаться. Риверс танцует с мисс Черчилль. Зачем он пригласил ее? Зачем ему вообще танцевать? А главное, почему он так весел и оживлен? Он как будто так же рад танцевать с Сарой, как и она с ним. Стэнли, попытавшись научить галопировать Слатти (та стоит на задних лапах с виновато поджатым хвостом, вероятно, из похвального намерения придать себе более человеческий вид), отважно пляшет один. Галоп кончается. Музыкант любезно предлагает все свои сокровища и угощает их допотопной полькой.

И снова они вдвоем с Риверсом; и в каком же ином темпе теперь движутся ее легкие ножки! Беллэйрс нашел ее довольно скучной партнершей: она лениво двигалась и часто просила остановиться, чтобы перевести дух. Но с Риверсом она неутомима. Теперь настал черед Стэнли танцевать с Сарой, и Беллэйрс, подражая примеру товарища, отплясывает польку один. Но далеко не так успешно: Панч, охваченный научной любознательностью, пожелав исследовать странный феномен, мелькающий перед его глазами, стремглав бросается Беллэйрсу в ноги, и тот с грохотом валится на пол. Музыкант перестает играть, и танцующие тоже останавливаются.

– С нас хватит! – объявляет Сара, отводит сестру к окну и резко замечает ей: – Мы невежливы по отношению к этому бедному мальчику (указывая на Де Лисла); ему скучно, хоть он и старается не показывать виду. Поскольку у меня нет трех ног и рук, как на гербе острова Мэн, то я не могу танцевать со всеми сразу, а ты мне плохая помощница! Давай попробуем что-нибудь другое!

– Охотно! – отвечает Белинда, торопливо заглушая упрек, который, как подсказывает ей совесть, она вполне заслужила. – Все что угодно! Я на все согласна!

– Бал окончен! – повелительно объявляет Сара, возвращаясь к молодым людям и хлопая в ладоши, чтобы водворить тишину. – Но если общество желает, то мы немедленно начнем какую-нибудь игру. Я предлагаю жмурки.

Новая идея Сары встречает еще большее одобрение, чем первая, так как гости уже осмотрелись и не так застенчивы, как поначалу.

Сара немедленно предлагает, чтобы ей завязали глаза, и через минуту уже стоит посреди комнаты с шелковым платком на глазах и вытянув вперед руки в тщетных усилиях поймать кого-нибудь.

Остальная компания, как и полагается в этой игре, дергает ее за платье, за волосы, за рукава. Но длится это недолго; ловким движением, которое немедленно вызывает всеобщий крик негодования и обвинения в том, что она подглядела, Сара ловит Беллэйрса, и он в свою очередь стоит с завязанными глазами и, вытянув руки, старается схватить тех, кто его дергает. В конце концов он ловит Риверса, а Риверс – Белинду.

Игра идет все оживленнее и оживленнее, в гостиной пыль стоит столбом; Панч выражает свое удовольствие веселым лаем, в то время как Слатти забилась в угол с несчастным видом и уткнулась мордой в стену.

Всех веселее, всех оживленнее, всех резвее – миссис Форт; с маково-красными щеками, с растрепавшимися волосами и сверкающими глазами, она заткнула за пояс даже Сару. Она так долго, бесконечно долго была старухой! Теперь она хочет наверстать упущенное за все годы своей потерянной юности.

Шум и гам в полном разгаре. Общество, собравшееся в тот дождливый майский день в чинной гостиной профессора Форта, выглядело едва ли менее разгоряченным и шумело едва ли менее громко, чем семейство Примроуз[124] на кухне соседа Флэмборо, когда появление леди Бларни и мисс Скеггс заставило их буквально оцепенеть от стыда.

Пойманная во второй раз, Белинда стоит с завязанными глазами посреди комнаты, а все остальные покатываются со смеху при виде ее тщетных усилий поймать кого-либо из нападавших, обступивших ее со всех сторон. Но тут внезапно наступает тишина. Шум, беготня, хохот – все сразу умолкло. И в этот момент Белинда ловит кого-то, кто не оказывает ей ни малейшего сопротивления.

– Поймала! – кричит она с триумфом. – Кого я поймала? – и срывает с глаз повязку.

Она действительно держит за рукав Риверса, но вместе с тем причина, почему он так легко дался ей в руки и почему вся компания присмирела, мгновенно предстала во всем своем ужасе перед ее растерянным взором.

Дверь полуоткрыта, и в дверном проеме стоит профессор Форт с выражением лица, которое трудно определить. Он смотрит на веселую забаву, с таким размахом затеянную в его отсутствие. Это длится, впрочем, недолго. Секунду спустя он тихо затворяет дверь и уходит.

В продолжение нескольких мгновений все стоят, глядя друг на друга, лишившись дара речи и оцепенев от испуга. Белинда растерянно переводит глаза с одного лица на другое: растрепанные волосы, пылающие щеки, прерывистое дыхание, сверкающие глаза. Обитатели Бедлама могли бы, пожалуй, показаться более степенными и рассудительными. В сравнении с ними свита Комоса[125] была бы лишь кучкой чинных обывателей.

Мужчины выглядят весьма небрежно, а они с сестрой… Хотя Сара и смотрится воплощением вакханки и сорвиголовы одновременно, уязвленная совесть подсказывает Белинде, что сама она далеко превзошла ее. Белинда не решается проверить это, взглянув в зеркало. Она прекрасно осознает, что в последний час Сара была тихой скромницей в сравнении с ней.

– Не лучше ли нам уйти? – спрашивает наконец Беллэйрс голосом ягненка, в котором никто бы не узнал веселого шалуна, каким он был всего каких-нибудь пять минут тому назад.

– Полагаю, что в этом не может быть никакого сомнения, – сухо отзывается Сара.

И говоря это, она поворачивается к своей оторопевшей сестре и предлагает вполголоса:

– Может, тебе пойти спросить его, не желает ли он к нам присоединиться?

Белинда покорно идет к двери; ей приходится кое-как пробираться через узкий коридор, весь загроможденный мебелью, и смятение ее растет. Мистеру Форту, очевидно, пришлось перепрыгивать, как кошке, через кресло, чтобы добраться до собственной гостиной! Это немыслимо! Явиться к нему в нынешнем растрепанном виде значило бы нанести новое оскорбление. Ей необходимо удалиться в свою комнату и привести себя в порядок. Бросив взгляд на свой неприглядный облик в туалетном зеркале, Белинда поняла, что ее сходство с Менадой[126] оказалось куда более разительным, чем она смела вообразить. Но нельзя терять ни минуты времени. Каждое мгновение промедления лишь усугубляет тяжесть ее вины. Щетка торопливо пробегает по растрепанным волосам; горячие ладони на миг прижаты к пылающим щекам, в тщетной попытке охладить их. После этого она собирается с духом, встает и идет к мужу.

У его двери она приостанавливается и прислушивается с сильно бьющимся сердцем. Но внутри не слышно ни звука, и она, собрав остатки мужества, входит в комнату. Профессор сидит за письменным столом, в том самом кожаном кресле, в котором она провела столько тоскливых и утомительных часов, безропотно трудясь. Эта мысль немного придает ей смелости, и она подходит к мужу.

– Позволь мне занять мое место, – говорит она робким голосом. – Я совершенно готова.

Проходит целая минута, прежде чем Форт удостаивает ее вниманием. Нет более явного способа выказать негодование, чем заставить ждать ответа в продолжение целых шестидесяти секунд.

– Очень тебе благодарен, – наконец произносит он ледяным тоном, не переставая писать, – но я думаю, что в теперешнем твоем настроении ты вряд ли способна к серьезным занятиям.

В его намеке сквозит нечто столь уязвляющее, что в ней вновь просыпается дух противоречия.

– Что же я, по-твоему, пьяна?! – запальчиво спрашивает Белинда; затем, вспомнив, насколько его неудовольствие правомерно, сдерживает себя и говорит как бы в извинение: – Мне очень жаль; мы поступили немного опрометчиво, но… но… я не ожидала, что ты вернешься столь ранним поездом.

– Это более чем очевидно, – с мрачной иронией отвечает профессор.

– Мне очень жаль, – повторяет Белинда, переминаясь с ноги на ногу, точно преступница, – но… но… погода такая дождливая, мы не могли выйти погулять, и… и я так давно уже не танцевала и не играла ни в какие игры!

В ее голосе слышна жалобная нотка, и она смотрит на мужа со смутной надеждой, что его это тронет. Но если он и тронут, то внешне это осталось совершенно незаметным.

– В самом деле? – язвительно отвечает Форт. – Что ж, в следующий раз, когда подобный порыв овладеет тобой, я попрошу выбрать для этого другое место и не превращать мой дом в зверинец!

Щеки Белинды запылали еще сильней. До сих пор в ее душе преобладали стыд и сожаление за свою шалость вместе с искренним желанием искупить вину, но теперь эти чувства сменяются жгучим осознанием несправедливости к себе и ненависти к мужу.

– В конце концов, это не такое уж большое преступление, – говорит она твердым голосом, в котором не осталось и следа от прежней кротости. – Возможно, это и глупое, но вполне невинное развлечение в дождливый день!

– Я должен буду, однако, принять меры, чтобы обезопасить себя от повторения подобных невинных развлечений в дождливые дни, – сердито произносит профессор.

В его голосе Белинде слышится угроза (или ей так только кажется), и это немедленно приводит ее в раздражение.

– Не забывай, – говорит она тихо, но чрезвычайно отчетливо, – что я молода. Если бы ты женился на женщине одних с тобой лет, тогда бы другое дело; но ведь я только начинаю жить, тогда как ты уже заканчиваешь!

Одарив его этим любезным напоминанием, она идет к двери, не оглядываясь, чтобы не видеть, насколько они задели его. Добежав до своей комнаты, она разражается истерическими рыданиями.

– Если бы он отнесся к ситуации по-другому, он мог бы тем самым на всю жизнь привязать меня к себе! – восклицает Белинда.

Впрочем, это, пожалуй, было слишком сильно сказано.