Мисс Сара Черчилль придерживалась правила, что следует всегда и везде заботиться о личных удобствах, насколько это вообще возможно. И в настоящем случае она осталась верна своему правилу. В тени, у садовой ограды, где всего прохладнее, на земле был расстелен ковер из гостиной; оттуда же, с дивана, были незаконно утащены подушки, которые лежали теперь на жестких садовых креслах. Не понадеявшись, видно, – и совершенно напрасно – на свою неистощимую способность к болтовне, она притащила целую стопку романов, какие только нашла. У ее ног собачки – то дремлют, то пытаются ловить мух, большей частью безуспешно и только лязгают зубами. Рядом, на самом солнцепеке, стоит золоченая клетка с попугаем; так что, если прочие средства подведут, Сара может развлечь гостя разговором попугая. Помимо собак, у ее ног распростерся и Риверс, занятый тем, что щекочет стеблем цветка ухо дремлющей Слатти. Вот какая аркадская картина открылась глазам миссис Форт, когда она вышла из кабинета мужа в сад. Риверс сидит к ней спиной! Ему настолько безразлично, придет она или нет, что он даже не сел так, чтобы видеть, когда она выйдет из дома! Белинда, конечно, не может знать, что всего мгновение назад, подчиняясь приказанию Сары и чтобы избежать взгляда ее проницательных глаз, он намеренно принял эту позу. Какими довольными они выглядят! Как им легко! Какая жалость тревожить их! Пожалуй, ей стоило все же закончить корректуру. Присутствие Белинды пока не замечено, она подходит, неслышно ступая по мягкому дерну, и тут новый взрыв смеха больно режет ее слух.

– Вам, кажется, очень весело? – сухо произносит она.

Сара ничуть не удивлена – да и странно было бы выражать удивление приходу сестры. Вольготно откинув голову на спинку кресла, она продолжает смеяться, но Белинда не может больше негодовать на веселость Риверса. Выражение его лица, в то время как он вскакивает на ноги и поворачивается к ней, никак нельзя назвать веселым; каким, однако, пугалом должна она выглядеть, чтобы произвести такую в нем перемену!

– Вам, кажется, очень весело? – повторяет она.

Она сознает, что тон ее сух, что щеки покраснели от досады, а в глазах светится неудовольствие, которое она не в силах побороть. Чем заслужил Риверс такое от нее обращение? Под ее взглядом он стоит, словно проглотив язык.

– Можно мне узнать, в чем соль шутки? – настаивает Белинда, безуспешно стараясь казаться ласковее и приветливее. – Быть может, и меня она позабавит?

– О, совершенные пустяки! Я и сам не знаю, почему смеялся, – лепечет Риверс со сконфуженным и несчастным видом. – Мисс Черчилль говорила мне, что Панч был однажды обручен с попугаем, но, так как тот прокусил ему хвост, свадьба не состоялась!

Глупость анекдота и чувство глубокого раскаяния, которое слышится в тоне, с каким он это рассказывает, так мало вяжутся друг с другом, что Сара снова разражается хохотом. Но ни один мускул на лице Белинды не дрогнул.

– Какая глупая шутка! – замечает она, пожимая плечами.

– Наш гость не нашел ее глупой! – возражает Сара, вставая с места и инстинктивно готовясь к обороне, хотя и не переставая веселиться. – Мистер Риверс может, пожалуй, уверять теперь, что эта шутка совершенно не смешна; но он все-таки над ней смеялся!

Белинда садится, но лицо ее все еще мрачно. В душе она уверяет себя, что имеет полное право быть недовольной. Разве не удивительно, что Риверс может смеяться над такой пошлой шуткой? Да и вообще, как может он веселиться, когда трагедия их взаимоотношений впервые всецело представилась его глазам! В настоящую минуту он, конечно, не весел, но от этого ей не легче. Итак, она для него пугало, которое мешает веселиться. Ах! Как все изменилось! Нет сомнения, что, уйди она теперь от них, эта парочка снова принялась бы хохотать. Хотя в настоящую минуту они оба присмирели – это несомненно.

С усилием пытается Белинда вернуть себе хорошее расположение духа.

– Я боюсь, что ныне утратила всякую способность к юмору, – говорит она принужденно. – Это, должно быть, воздух Оксбриджа так действует. Панч, неужели и ты утратишь здесь весь свой юмор?

Она взяла маленькую собачку к себе на колени и прижалась горячим лицом к ее мордочке.

– Он что-то потерял, поглядите, – говорит Риверс, ободренный ее мягким тоном и пытаясь поближе придвинуться к ней с немым вопросом в глазах.

Говоря это, он протягивает медальон, который обычно висит на шее у Панча, причем тот постоянно старается сорвать его. Из медальона выбивается прядь волос.

– Панч, зачем ты носишь в медальоне волосы? – спрашивает молодой человек, нервно смеясь. – Чьи это волосы? Надеюсь, твоей подруги?

– Они вечно вываливаются из медальона, – перебивает Сара с притворной досадой в голосе. – Дело в том, – объясняет она, лениво усаживаясь и оглядываясь вокруг, – что у многих есть страсть дарить мне свои локоны – право, не знаю зачем, – а так как я не могу носить все эти подарки сама, то Панч так добр, что выручает меня! Ты ведь много уже волос переносил, Панч, не правда ли?

Говоря это, она подзывает к себе собачку и углубляется в осмотр медальона.

– Это немецкие или английские волосы, как вы думаете? – спрашивает Риверс Белинду почти шепотом.

Он улыбается, когда задает этот вопрос, но эта улыбка уже не сердит ее. В мгновение ока в воображении Белинды встает толпа саксонских гусар и улан! Снова теплый ветер доносит аромат цветов! Старинный замок высится на фоне немецкого неба! Она не в состоянии отвечать, но все же эти несколько слов вернули им прежнюю близость.

– Да! Чьи же это волосы? – размышляет Сара, вертя прядь в руках. – Какая у меня скверная память! Белинда, не знаешь ли ты, чьи это волосы? О, это из тех времен, когда вы бывали у нас, – обращается она к Риверсу. – Они похожи на ваши (и она спокойно прикладывает прядь к его волосам). – Вы когда-нибудь дарили мне прядь своих волос?

Риверс вздрогнул. Он в этот момент неосмотрительно позволил себе предаться раздумьям о том, есть ли на свете другое такое хорошенькое ушко, как у жены профессора Форта.

– Прядь моих волос! – восклицает он и, падая на колени перед Сарой с преувеличенной игривостью, продолжает: – Если и не дарил раньше, то готов подарить теперь. Сделайте одолжение, режьте где и сколько вам угодно, – и он теребит рукой свои густые кудри. – Миссис Форт, могу я взять ваши ножницы?

Миссис Форт низко склонила голову над корзинкой для рукоделия и как будто не слышала его. Прикрытые этим спасительным вместилищем иголок и ниток, руки ее дрожат. Разве стал бы Риверс в Дрездене предлагать Саре отрезать прядь своих волос даже в шутку? Да в те времена он обычно и не слушал то, что она ему говорила!

К счастью для Белинды, в этот момент ее зачем-то зовут в дом, и она остается там в продолжение десяти минут – и за эти десять минут успевает справиться с собой. И это очень кстати, потому что зрелище, которое открылось ее глазам по возвращении, чуть было еще больше не повергло ее в смятение. Сара теперь оставила свою ленивую позу и, выпрямившись на стуле, держала в своих руках руку Риверса. Правда, если бы кто поближе вгляделся в ее лицо, то увидел бы, что оно выражает вовсе не нежность влюбленной женщины, а лишь любопытство и крайнее удивление.

– Я бы стыдилась такой руки, – объявляет она с присущей ей откровенностью, – ваша рука похожа на руку чернорабочего.

– Но ведь я и есть чернорабочий, – смело отвечает Риверс.

В этот момент он внезапно замечает присутствие Белинды и резко отдергивает руку.

– Это и впрямь в своем роде диковина, – продолжает Сара довольным тоном, – ваша рука так же жестка и мозолиста, как у землепашца; покажите ее Белинде.

Риверс смотрит на нее смущенно и нерешительно. Белинда садится на прежнее место и снова берет в руки корзинку для рукоделия.

– Покажите, – говорит она с напускным спокойствием, и Риверс протягивает ей руку, ладонью вверх.

У него по-прежнему красивая сильная рука, но она носит несомненные следы грубой, тяжелой работы. Что может быть особенно трогательного в такой руке? Черный труд составляет достояние девяноста девяти человек из ста; а между тем, глядя на эту руку, Белинда с трудом сдерживает слезы.

– Ведь вы знаете, – говорит Риверс, – я сообщал вам, что не мог вынести сидячей и замкнутой конторской жизни!

– Мы знаем? – восклицает Сара, навострив уши. – Вы сообщали нам? Что вы хотите этим сказать? Ведь мы вас ни разу не видели!

Риверс молчит, побледнев. Он совсем забыл о присутствии третьего лица. Белинда тоже не может выручить его из затруднительного положения.

– Я хочу сказать, – бормочет Риверс, – я думал, что намеревался сообщить вам это; я ведь работал как простой работник на металлургическом заводе у пудлинговой печи.

– Пудлинговой печи! – восклицает Сара, которой нравится это слово. – Что это за штука такая – пудлинговая печь?

– Это такая печь, где чушки из плавильной печи обрабатывают при огромной температуре железными скребками – их называют рабблами. И я имел честь и удовольствие, – прибавляет он с застенчивым смехом, – ворочать одной из таких железных клюшек, перемешивая металл, пока он не становился мягким и ковким.

Белинда выронила из рук шитье, которым пыталась занять себя.

– Гм! – продолжает расспрашивать Сара с тем же интересом. – Немудрено, что ваши руки пострадали. А что, это очень тяжелая работа?

– Нельзя сказать, чтобы она была детской забавой, – сухо отвечает Риверс, – но за нее хорошо платят и меня ценили за мою силу. Для этой работы надо быть очень сильным.

– И вы работали целый день?

– Нас сменяли через каждые шесть или восемь часов. Дольше мы бы не выдержали вследствие жары. Жара – это самое тяжелое в этой работе.

Он умолкает на минуту и рассеянно гладит своей мозолистой рукой спину Слатти.

– Все дело в жаре. Как правило, пудлинговщики долго не живут; именно жар их губит.

Риверс говорит это совершенно просто, не ожидая и даже не желая вызвать сострадания. Он как будто находит вполне естественным, чтобы джентльмен, окончивший Итон и Оксбридж, работал у пудлинговой печи.

Итак, вот как он провел те двадцать месяцев, в продолжение которых она все прислушивалась к стуку почтальона в дверь! В этом изнурительном, отупляющем, скотском труде. Что ж, даже если так – ему досталась лучшая доля!

Наступает молчание, прерываемое наконец Сарой, тонкое ухо которой уловило звук шагов.

– Ого! – кричит она с оживлением. – А вот идет мой небольшой отряд, и как назло, я напрочь забыла их имена. Белинда, скорее выручай меня! Скажи, как их зовут?

Белинда поднимает опущенные глаза и видит трех юных джентльменов – судя по всему, служанка, с истинно оксбриджским презрением к студентам-первокурсникам, позволила им войти самим, не удостоив доклада.

Юноши, очевидно, робеют и подталкивают друг друга вперед.

Ясно, что дом профессора Форта – не особенно гостеприимное место для студентов-первокурсников. Чувство безрассудной радости шевелится в душе Риверса при этой мысли.

– Должно быть, ты им в самом деле очень понравилась, что они решились прийти в мой дом! – говорит Саре миссис Форт с сухой усмешкой. – Какими напуганными они выглядят! Такими же напуганными, – она бросает быстрый взгляд на Риверса, – каким бывали когда-то вы!

Она не стала дожидаться ответа; поднявшись, она своей неспешной грациозной походкой направилась навстречу гостям.

– Я не удивляюсь тому, что они напуганы, – театральным шепотом говорит Сара Риверсу. – Разве по ней не видно, что она вот-вот спросит, чем обязана честью видеть их здесь? Если я не брошусь на выручку, то легко может случиться, что они обратятся в бегство.

Но на этот раз Сара ошиблась. У молодых людей не возникло ни малейшего желания обращаться в бегство. Нельзя даже сказать, кем они более восторгались на обратном пути домой с вечерними сигарами в зубах: мисс Черчилль или ее более строгой сестрой. Но, по правде говоря, Белинда сегодня не казалась строгой.

«Зачем мне их осаживать? – грустно сказала она самой себе. – Разве я не достаточно оттолкнула людей своей резкостью за всю свою жизнь?»

И вот сейчас она весьма любезно обращается с ними, даже слишком любезно, как начинает казаться Риверсу, у которого сердце сжимается от ревности. Его болезненно задевает, когда он видит, что она наливает им чай своими прекрасными руками и одаряет их своей небесной улыбкой, от которой все лицо ее освещается, а глаза сияют. Но он не настолько догадлив или не настолько тщеславен, чтобы сообразить, что его присутствие – хотя он сидит, по-видимому, забытый и обойденный – и зажгло эту улыбку на ее лице и в глазах.

Сара тоже очень любезна, но гости несколько обижены тем, что она перепутала их имена.

После чая все отправляются играть в теннис и звуки выкриков, смеха, ударов мячей и ракеток нарушают аркадскую тишину этого доселе девственного уголка – теннисного корта профессора Форта. На нем может поместиться всего только одна пара играющих, и Белинда, как любезная хозяйка, уступает место освоившимся и счастливым юношам, несмотря на их горячие протесты. Вряд ли стоит ломать голову над тем, охотно или неохотно принесла она эту маленькую жертву.

– А вы играете? – небрежно спрашивает Сара Риверса, размахивая у него под самым носом ракеткой. – Нет? А-а! – прибавляет она с дерзкой улыбкой. – Вам привычнее управляться со своей клюшкой!

Хотя ни Беллэйрс, ни Стэнли никак не могли понять смысла этой шутки, оба смеются, и, по всей вероятности, Риверс рассердился бы на них, если бы слышал их смех. Но как сама шутка, так и ее успех не замечены им. И слух, и зрение его парализованы тревожным опасением: рассердилась ли на него Белинда за то, что он отказался от участия в игре? Следовало ему согласиться играть или нет? Может быть, ему следует теперь уйти? И неужели, прощаясь с ним, она не пригласит его бывать у нее в доме?

В горле у Риверса пересохло. Не решаясь снова сесть на старое место на траве у ее ног – хотя, в конце концов, этой привилегии не отнимают даже у собак, – он стоит перед ней, смущенный и несчастный. Если не пригласит, то они больше не увидятся.

Что касается Белинды, то утреннее счастливое настроение снова возвращается к ней. Какой мягкий, ласкающий воздух! Неужели обычная птица со скромным оперением способна петь так сладко, как этот дрозд в вишневых ветвях? И каким очаровательным убежищем стал этот небольшой простенький садик!

Риверс стоит перед ней, ожидая малейшего знака, который позволит ему пасть к ее ногам. Но она не была бы женщиной, если бы не продержала его по крайней мере три минуты в этой нерешительности.

Наконец Белинда спрашивает его без всяких предисловий:

– И вы все еще этим занимаетесь?

Полчаса прошло с тех пор, как об этом говорили, и дюжина других предметов служила темой для разговора, однако Риверс, кажется, сразу понимает, о чем она его спрашивает.

– Нет, – отвечает он со вздохом облегчения (ведь очевидно, что она не желает отделаться от него, иначе не стала бы возобновлять прерванную беседу) и занимает пустующее кресло Сары. – Меня повысили в должности.

Он умолкает и ждет, не скажет ли она чего в ответ и не поздравит ли его с повышением. Но она продолжает шить с лихорадочной поспешностью.

– Мне пришло в голову, как человеческие руки в данном случае можно заменить машиной, – продолжает он торопясь, как человек, который не уверен, что не надоедает своему слушателю, – и вследствие этого… этого моего изобретения, принятого нашей фирмой, меня произвели в мастера.

Риверс так решительно умолкает, что Белинда вынуждена сделать какое-нибудь замечание.

– И в свое время, разумеется, вы станете совладельцем и женитесь на хозяйской дочке, – говорит она с преувеличенной развязностью.

Кровь бросается молодому человеку в лицо. Он ожидал от нее больше доброты. Пожалуй, ни одна шутка еще так не портила ту, которой в его глазах всё к лицу. Наступает молчание. Солнечные лучи уже не так жгучи, и собаки просыпаются. Панч с чего-то воображает, что в его обязанности входит гоняться за теннисными мячами, и за свою инициативу получает самые нелюбезные эпитеты от разгорячившихся игроков.

– Что же дальше? – говорит Белинда с нервной сухостью в голосе. – Продолжайте.

– Некоторые пытались изобрести подобную машину, – вяло повествует Риверс, так как ее шутка лишила его всякой бодрости, – но они или совсем никуда не годились, или были недостаточно хороши. Если моя окажется удачнее, наша фирма получит патент и выделит мне небольшую долю в деле.

– Что я говорила! – восклицает Белинда смеясь, почти визгливо. – Видите, что мое предсказание уже наполовину исполнилось?

Риверс опять вспыхивает, но не удостаивает ее ответом. Если она способна опуститься до столь недостойной шутки, то пусть наслаждается ею в одиночестве.

– Очевидно, что нет худа без добра, – говорит он, стараясь подстроиться под ее насмешливый тон. – По-видимому, у меня есть способность к механике. Для меня новость, что я вообще способен к чему-нибудь такому, что может принести деньги; если бы… если бы жизнь моя шла гладко, то я мог бы умереть, не подозревая, в чем заключается мой талант. И это было бы чертовски жаль, не правда ли?

И он смеется. Шутливость, оскорбившая его, давно уже покинула Белинду, и она не находит даже, что сказать ему на этот раз. Несчастные руки ее (даже руки могут иметь печальный вид) бессильно сложены на коленях, а перед затуманенными глазами проносятся видения. Исчезли и маленький садик, и игроки в теннис. Она видит перед собой будущую жизнь Риверса как на ладони; жизнь эта становится все полнее и деятельнее; усердная работа и ставшее ее результатом благосостояние мало-помалу залечат нанесенную ею рану. И чем скорее это будет, тем лучше для него!

Но для нее? Белиндой овладевает безумное желание разбередить эту рану, заставить ее кровоточить вечно. Но только зачем это? Рана затянется, и от нее останется самое большее неприметный рубец. Видно, как Риверс любит свое дело. С каким чувством он отдается ему, тогда как она угрюмо и нехотя возвращается к своим ненавистным трудам! Чувство обиды на Риверса снова закипает в ее сердце. Он никогда так не страдал, как она; пища не была для него горька, как полынь, и слезы не служили ему отравленным питьем.

– Ясно, что вы любимец судьбы, – говорит Белинда резким голосом. – Поздравляю вас.

– Благодарю, – отвечает он, задетый за живое. – Вы подобрали как раз подходящее слово, чтобы описать меня.

В голосе Риверса слышится такая боль, что хотя до сих пор Белинда тщательно избегала его взгляда, теперь невольно с раскаянием взглядывает на него.

– Простите меня, – говорит она, улыбаясь сквозь слезы. – Вы знаете, я всегда была резка, а время, – добавляет она дрожащими губами, – не исправило меня.

При виде дрожащих губ и печального выражения милого лица Риверс на минуту теряет голову.

– Если бы это сказал кто-нибудь другой, мне было бы все равно, но от вас больно выслушивать такие вещи.

Белинда не возражает и только опускает глаза. Вкрадчивая, эгоистичная радость охватывает все ее существо. Значит, пустота в его сердце еще не заполнилась.

– Белинда! – внезапно раздается звонкий и веселый голос Сары, закончившей игру, разгоряченной и хвастливой. – Не грусти! Я могу сообщить тебе приятную новость!

Белинда вздрагивает.

– В самом деле? – торопливо замечает она. – Тем лучше для меня.

– Мистер Стэнли, мистер Беллэйрс, мистер… (она забыла имя третьего молодого человека, но смело бормочет себе под нос первое попавшееся имя) и я – мы затеяли небольшую увеселительную прогулку на завтра. Мы вообразим, что завтра день твоего рождения! Тебя прокатят по реке на лодке, угостят кексами и элем в трактире и проводят домой при лунном свете. Что ты на это скажешь? Неужели ты нам не благодарна за это?

Белинда нервно смеется.

– Благодарна? Разумеется, благодарна!

Она встает со стула и прохаживается по дорожке. Быть может, сменив положение, она скорее освободится от опьяняющего действия предыдущей беседы.

– Ты, кажется, ни слова не слышала из того, что я тебе сказала, – говорит Сара, подозрительно глядя то на нее, то на ее спутника.

– Не слышала? – повторяет Белинда с лихорадочной веселостью. – Разве? Суди сама, слышала я или нет! Меня собираются катать по реке, угощать кексами и элем и проводят домой при лунном свете. Ну, что ты скажешь?

– Разве это не восхитительная мысль? – восклицает Сара, снова умиротворенная и ликующая.

– Восхитительная, в самом деле! – отвечает миссис Форт все с той же напускной веселостью. – Я была бы очень рада; я так люблю быть на воде, только…

Она внезапно умолкает, и ее взгляд невольно обращается в сторону Риверса. Он тоже поднялся с места и стоит поодаль, явно позабытый, исключенный из этой веселой программы.

– Только Менандр, должно быть, помешает, – говорит Сара, делая гримасу. – Право, в его-то возрасте он должен быть в состоянии сам о себе позаботиться хоть денек-другой.

– Нет, Менандр не помеха, – возражает Белинда со смущением. – Завтра, к счастью, у меня выходной. Мистер Форт уезжает в Лондон на целый день, чтобы председательствовать на съезде археологов.

– Ну так в чем же дело? – допытывается Сара, глядя на сестру так пристально, что та конфузится.

– Только… – начинает она и снова умолкает в нерешительности.

Рассудок убеждает ее: зачем его приглашать? Какой в этом смысл? Приглашать Риверса – просто безумие. Разве она не испила уже вдоволь цикуты[118] за сегодняшний день? Сколькими тяжкими неделями тупого отчаяния и несносного труда ей придется расплачиваться за этот единственный счастливый день! Надо положить этому конец! Надо положить этому конец!

– Нет… ничего, – говорит она с притворной веселостью.

– Интересно, почему ты колебалась? – спрашивает Сара пытливо. – Не могу понять, как можно раздумывать, когда предстоит такое развлечение. Ты разве часто каталась на лодке?

– Никогда. Меня никогда не приглашают. Вы ни разу не приглашали меня, – обращается она с напускным кокетством к восторженным молодым людям.

– Мы были бы просто счастливы! – восклицает Беллэйрс, который в связи с тем, что был представлен одной минутой раньше, чем остальные, разыгрывает роль старого знакомого и берется отвечать за всех. – Но только мы… мы боялись… мы… не смели!

– Что ж, впредь вам придется набраться смелости, – возражает Белинда с беспечным смехом. – Вы должны почаще приглашать меня! Я хочу кататься на лодке, хочу веселиться!

Глаза ее сверкают, а щеки пылают, когда она говорит это. Неужели предстоящее удовольствие так волнует ее? Она с таким интересом расспрашивает обо всех подробностях завтрашней экскурсии, что едва обращает внимание на поклон Риверса, подошедшего к ней проститься.

– Вы уже уходите? – равнодушно спрашивает она. – Прощайте.

И, говоря это, кладет на мгновение свою горячую руку в его, как лед холодную. Даже с Беллэйрсом она простилась бы, конечно, любезнее. Никто, кроме нее самой, не знает, с какой силой она должна бороться против соблазна схватить при всех эту бедную мозолистую руку, прижать ее к сердцу, облить слезами и покрыть поцелуями.

Меньше всего подозревает об этом и сам Риверс, благопристойно сдерживая свое мучительное отчаяние, пока находится у всех на виду. Но стоит ему уйти, и нужда в притворстве отпадает – Белинда бросает свое оружие. Внимание ее быстро ослабевает; манеры немедленно утрачивают несвойственную им живость, и она принимает обычный ледяной вид; юноши догадываются, что им пора идти по домам, чтобы не лишиться расположения миссис Форт, которое они приобрели; так, по крайней мере, им кажется. Они откланиваются так поспешно, как только позволяют многочисленные последние слова, поручения, шутки и проказы Сары. Та провожает их до двери, и Белинда, находя, что двигаться все же легче, чем стоять замерев, идет за ней.

Сестры опираются на низкую железную калитку, и мягкий весенний вечер словно заключает их в свои объятия. Белинда поднимает мрачный взгляд на раскинувшийся во всей своей красе над ее головой цветущий бобовник. Как он был прекрасен вчера при лунном свете, когда своими ветками касался его волос!

– Он все еще не ушел! – говорит Сара рассудительным тоном, который очень удивил бы ее поклонников, считающих ее вечно порхающей бабочкой, если бы они его услышали. – Что ему тут нужно?

Она вдруг перестает посылать воздушные поцелуи своим трем поклонникам, которые то и дело оглядываются, не желая пропустить ни единого ее взгляда. Сердце Белинды затрепетало. Значит, не все еще кончено! Но она сделала все, что могла. Ее совесть чиста! И все же не кончено! Почему он все еще не ушел?

– Полагаю, дорога принадлежит всем, – беспечно говорит Белинда, но голос ее дрожит.

– Надеюсь, ты не приглашала его поехать завтра с нами? – спрашивает Сара поспешно.

– Нет.

– Фух! – с облегчением вздыхает она. – Вот и правильно.

– Из простого приличия его следовало бы пригласить, – угрюмо замечает миссис Форт. Гладкий лоб мисс Черчилль морщится не столько от тревоги, сколько от досады.

– Между тобой и ним вежливость неуместна, – возражает она.

Лицо Белинды краснеет сильнее прежнего.

– Не понимаю, что ты хочешь этим сказать, – сердито произносит она.

– Я хочу сказать, – хитро и отчетливо заявляет Сара, – что благоразумие – лучшая из добродетелей. Вот что я хочу сказать!

– Благодарю! – яростно вскрикивает Белинда, дрожа всем телом как лист. – Благодарю от нас обоих за твое доброе о нас мнение! Мистер Риверс!

Эти последние два слова она произносит несколько громче, но Риверс отошел уже довольно далеко – трудно было ожидать, что он их услышит. Но, очевидно, он услышал, потому что останавливается и нерешительно оглядывается, не веря собственным ушам.

Возможно ли, что его позвали после такого холодного, пренебрежительного прощания!

– Мистер Риверс! – повторяет Белинда нетвердым голосом, но громче прежнего. На этот раз не может быть никакого сомнения. Не веря своему счастью, он немедленно спешит к ней.

Сара решительно убирает руки с калитки и осторожно растирает их, чтобы унять легкое онемение от соприкосновения с холодным железом.

– Блаженны не путающиеся в чужие дела! – произносит она, пожимая плечами, и отходит, направляясь к дому.

Белинде хотелось бы попросить ее остаться, но гордость не позволяет. Она уже раскаялась в своем безрассудном, словно самим дьяволом внушенном порыве. Зачем она позвала его? Что она ему скажет?

Риверс подходит к калитке.

– Вы… вы звали меня? – спрашивает он, запинаясь, пораженный ее странным взглядом.

– Я звала? – бормочет она. – Ах да… конечно, звала! Я… я… вы уезжаете завтра из Оксбриджа?

– Как прикажете… – растерянно произносит он. Так вот зачем она позвала его! Чтобы сказать ему, что он не должен больше беспокоить ее своим присутствием!

– Я хотела спросить, – говорит Белинда с натянутой улыбкой, – не покидаете ли вы нас завтра?

– В этом нет необходимости, – отвечает он робко. – У меня неделя отпуска!

Сердце Белинды бешено колотится. Неделя! Целая неделя! Она поднимает лицо, озаренное заходящим солнцем, и смотрит на запад. На какое багряное ложе опускается солнце! Какой сладкой песней убаюкивает себя дрозд, отходя на покой!

– Неделя! – громко повторяет она.

– Неужели вы находите, что недельного отдыха слишком много для человека, который работал без перерыва целых два года? – спрашивает он, почти оскорбленный холодным, как ему кажется, удивлением, которое слышится в ее голосе. – Я уеду отсюда, если…

Он не договаривает. Если вы этого хотите – вот что он собирался сказать, но закончить так означало бы допустить интерес к себе и своим делам со стороны жены профессора Форта, на что у него нет ни права, ни причины.

Белинда не спрашивает, что он хотел сказать. Она молчит, устремив глаза в пространство и прикрыв ладонью глаза от лучей заходящего солнца. Как красив изгиб ее локтя! Как изящно батистовый рукав сползает с ее тонкого запястья и предплечья!

– Для этого вы меня позвали? – резко спрашивает Риверс. – Чтобы сказать, что я должен уехать завтра?

Минуту Белинда стоит в нерешительности, все так же глядя на солнце; внешне она кажется спокойной и сдержанной, в душе же у нее царит буря и хаос, идет отчаянная борьба. Сказать ли «да»? Этим она исправит свою последнюю ошибку. Смутно она чувствует, что, если у нее осталась хоть капля здравого смысла, она ответит «да». Она вздыхает и опускает руку. Губы ее готовятся произнести роковое слово, как вдруг…

– Белинда! Белинда! – раздается из дома надтреснутый старческий голос, зовущий властно и раздраженно.

Одна неделя! Всего-навсего одна ничтожная неделя! Что значит одна неделя? Белинда вдруг исполняется решимости.

– Меня требует мистер Форт! – торопливо говорит она. – Я позвала вас, – она краснеет как вечерняя заря и с виноватым видом оглядывается, – чтобы спросить вас: не желаете ли вы, если завтра еще не уезжаете из Оксбриджа, присоединиться к нашей компании?