– Он не ошибся, – говорит Сара спокойно, – хотя сомневаюсь, что слова твоего мужа были внушены добрыми чувствами ко мне.

Сегодня сестры с раннего утра вышли в сад и гуляют по узким дорожкам и по свежевыкошенной площадке для тенниса. Садик невелик, но в нем хватает места для росы, которую еще не осушило солнце; для черного дрозда, обладающего голосом, во сто раз превосходящим его маленькое тело; для кустов шиповника, акаций и сиреней. Чего же еще желать? Залитые лучами восходящего солнца, спрятавшись под одним ярко-красным зонтом, сестры прогуливаются медленно и удовлетворенно.

– Я не страдаю ложной скромностью, – продолжает Сара самодовольно. – Поняв, что осталась одна, я сразу сообразила: надо просто забраться в чью-нибудь карету и попросить меня подвезти. Сначала моя просьба была встречена не особенно радушно, но позднее хозяева кареты были очень рады этому обстоятельству. Они сами признались мне в том, что лишь по пути осознали: мол, «нежданно-негаданно они приютили ангела»!

– И каким же образом проявилась твоя ангельская сущность? – интересуется Белинда.

– Они были в восторге от беседы со мной, – с достоинством заявляет Сара. – При тебе я не могла бы этого сделать, – добавляет она со смехом, – но я рассуждала с ними о высшем женском образовании!

Белинда тоже смеется, и не менее весело, чем сестра. Впереди прыгают и резвятся собачки. Если говорить точнее, резвится Панч. Те остатки бодрости, которые возраст и полнота еще не отняли у Слатти, окончательно испарились от одной лишь досады из-за появления Панча. Сомнительное удовольствие – когда вы уже не первой молодости, а вас постоянно хватают за задние лапы, мусолят, шутливо покусывают и треплют.

– А ты как добралась домой? – спрашивает Сара, приподнимаясь на цыпочки, чтобы сорвать ветку сирени.

Красный шелк зонтика всегда отбрасывает розоватый отсвет на лицо того, кто под ним стоит.

– О, я пришла пешком, – отвечает Белинда с притворной рассеянностью.

– Одна?

Прежде чем последовал ответ, возникла секундная заминка. Белинда была правдива по натуре, но в конце концов буквальная правда ничуть не пострадала от ее слов:

– Да, одна.

– Тебе не было страшно? – спрашивает Сара.

Тон ее беззаботен, но она выпустила из рук сиреневый куст, и ее хитрые глаза, может быть случайно, устремлены на сестру.

– Страшно? – переспрашивает Белинда с возмущением, которое кажется не совсем понятным в данном случае, и, следуя примеру сестры, прячет горящие щеки в холодных и душистых ветках сирени. – Какой глупый вопрос! С чего бы мне бояться?

Но на эти горячие возгласы Сара ничего не отвечает. Ее молчание вызывает у Белинды тревогу. Но нет! Не может быть! Комната Сары обращена окнами в другую сторону. У Сары глаза как у борзой, слух как у оленя, а нюх как у трюфельной ищейки, но даже она не способна видеть и слышать сквозь стены.

– Я вынуждена оставить тебя, – говорит Белинда, поспешно меняя тему разговора. – Постарайся не скучать до завтрака.

Сара поднимает брови.

– Неужели ты хочешь этим сказать, что будешь целых три часа подряд составлять меню к обеду?

– Составлять меню! – повторяет та иронично. – Как бы не так! Тебе когда-нибудь доводилось слышать об Эмпедокле?

– Никогда.

– И о его «Фрагментах»?

– Нет.

– И о комментариях к ним – филологических, критических и археологических?

– Тоже нет.

– Счастливица! – сухо замечает Белинда, направляясь к дому.

– Будь я на твоем месте, – дерзко кричит Сара ей вслед, – я бы разорвала его «Фрагменты» на такие мелкие кусочки, что их даже нельзя было бы называть фрагментами!

Белинда смеется.

– Не это дело, так другое, не все ли равно! – восклицает она. – Может, даже лучше быть заваленной работой, как я, чем праздной, как ты.

В ее голосе слышится непритворная бодрость, которая так разительно отличается от вчерашней угрюмой покорности, что Сара подозрительно взглядывает на сестру.

– Ты сегодня смотришь на жизнь в розовом цвете, – говорит она не без сарказма.

Белинда меняется в лице.

– Все дело в погоде, – быстро заявляет она. – На меня она сильно действует. Помнишь, ты же сама всегда говорила, что я – настоящий барометр.

Но неужели дело в погоде? Неужели погода заставляет ее, весело напевая, бежать по лестнице к своему рабочему столу и Менандру? Весна и правда бодрит; утро тоже бодрит; молодость – тоже. Следовательно, почему бы ей не находиться в добром расположении духа? Но только ли эти невинные возбуждающие средства повлияли на нее? Должно быть, в самой ее походке сегодня появилось нечто необычное, потому что муж поднимает голову, когда она появляется в его кабинете.

– Ты опоздала, – недовольно замечает он.

– Всего на три минуты, – шутливо отвечает Белинда. – Я наверстаю их.

Она садится за письменный стол, с трудом обрывая мелодию, которую вполголоса напевала всю дорогу вверх по лестнице. Даже сама комната – эта ненавистная каторжная конура – выглядит сегодня иначе. Обычно здесь совсем нет солнца, но этим утром длинный золотистый луч пробился внутрь, и в нем пляшут пылинки. Кажется, все сегодня расположено плясать и веселиться.

Хотя профессор представляет собой исключение из общего правила. Он не выказывает ни малейшей склонности к танцу. Диктуя, он имеет привычку мерить комнату шагами. Белинда наизусть знает тот квадрат на ковре, с которого он повернет назад. Вот он принялся за свою ежедневную прогулку; но проходит несколько секунд, прежде чем он произносит первую фразу.

Белинда ждет с пером в руках и следит за ним глазами. При этом у нее в душе просыпается чувство искреннего сожаления.

«Как ужасно быть старым! Как же отвратительно быть безобразным, непривлекательным, нелюбимым!»

– Я считаю нужным извиниться перед тобой, – говорит она мягко и нерешительно, – за вчерашние резкие слова, что я вчера сказала о тебе Саре после обеда; ты, вероятно, уже позабыл про них, – прибавляет она, нервно смеясь, – но, во всяком случае, я буду спокойнее, высказав тебе, что сожалею об этом.

Намерение, с каким это сказано, прекрасно; но было бы, пожалуй, благоразумнее и тактичнее не напоминать о нанесенной обиде, хотя бы даже и с целью извиниться за нее.

Выражение лица профессора показывало, что он ее не забыл.

– Мне кажется, – сухо отвечает он, – что раз уж мы опоздали, то лучше будет побыстрее приняться за дело.

Мгновение Белинда сидит, склонив голову над письменным столом, вся вспыхнув и досадуя на то, что сама накликала на себя такое унижение. Но вскоре спокойствие снова возвращается к ней. Ранить по-настоящему могут лишь те, кого мы любим.

В конце концов, она сделала то, что должна. Она извинилась. Не все ли равно, как это было принято? А сострадание к этому человеку давно умерло в ней. Пусть он выглядит каким угодно старым, изможденным и малокровным – ни малейшей жалости не шевелится у нее в груди. Она не произнесла больше ни слова, которое бы не касалось прямо их занятий.

Все утро час за часом прохаживается профессор от одного квадрата на ковре до другого, подыскивая точные, изысканные фразы. А Белинда послушно записывает их за ним.

Солнце поднимается высоко; сонные мухи ползают по стеклу. Ласточки проносятся мимо окон, поминутно раздается звонок у двери, приезжают и уезжают булочники и мясники; но Белинда ни на минуту не отвлекается от своего дела. Она добросовестно работает, чтобы не навлечь на себя ни упреков мужа, ни своих собственных. А когда работа будет окончена, она сможет отдохнуть. Что ж, солнце еще высоко будет стоять в небе; ласточки все еще будут летать; длинный майский день, обещающий столько радостей, что о них и подумать страшно, будет принадлежать ей.

А тем временем перо скрипит. Как легки сегодня ее мысли! Белинда даже посоветовала две или три перестановки в словах, которые ее супруг милостиво принял. Неужели на университетских часах уже пробило четверть первого? В конце концов, не так уж и тягостно быть помощницей ученого с ослабевшим зрением… Вообще хорошо быть кому-нибудь полезной!

Белинда поднимает глаза, сияя улыбкой, если и не забыв о недавней грубости мужа, то простив ее.

– Мы сегодня славно поработали! – говорит она с душевным подъемом. – Ты сегодня был в ударе.

– Отрадно, если так, – кисло отвечает профессор, – но нам надо наверстать упущенное.

– В каком смысле? – спрашивает она, слегка растерявшись и потирая онемевшие пальцы правой руки. – Но… но не сегодня же?

– А почему бы и не сегодня? – решительно отвечает он. – Я обещал, что мой очерк «О порядке наследования у афинян» будет отослан в типографию завтра, а потому нам необходимо успеть сегодня до отхода почты просмотреть корректуру.

– Не сегодня! – умоляюще просит Белинда. – Ну пожалуйста!

Улыбка и румянец исчезли с ее лица. Она смотрит устало, но требовательно.

– Почему же не сегодня? – с неудовольствием спрашивает профессор, глядя на нее.

– Ты, кажется, забываешь, что у нас гостья.

– Она, без сомнения, сумеет занять себя, – едко отвечает Форт. – Она, конечно, сумеет повеселиться и без твоей помощи.

– А я? – тихим голосом произносит Белинда, побелев как полотно и уже с ненавистью глядя на мужа. – Когда же я буду веселиться? Тебе никогда не приходило в голову, что я тоже могу хотеть развлечений?

– И что же? – холодно отвечает профессор, – Кроме тех часов, когда я вынужден обращаться к тебе за помощью, ты вольна распоряжаться своим временем – выбирать и свои занятия, и своих знакомых.

– Вольна? – переспрашивает Белинда, поспешно ловя его на слове, причем краска снова заливает ее щеки. – Так ты отпустишь меня?

Форт смотрит на нее с таким искренним и неодобрительным удивлением в холодных глазах, что Белинда в смущении отворачивается.

– Как долго я буду тебе нужна? – спрашивает она, запинаясь. – Сколько часов уйдет на корректуру?

– Этого невозможно определить заранее, – отвечает профессор, спокойно выходя из комнаты. Он доволен тем, что она согласилась, и ему все равно, охотно или неохотно дано это согласие.

Уже три часа пополудни, а Белинда все еще сидит за письменным столом. Косой солнечный луч исчез и не веселит ее больше своим присутствием, но она замечает по той духоте, какая стоит в комнате, что солнце палит и раскалило крышу и стены. Около нее лежит груда исправленных корректур, а перед ней возвышается другая, едва ли меньшая по объему. Она уже полтора часа сидит за ними и не видит конца своему труду. Голова у нее разболелась от долгого сидения, пальцы в чернилах, а глаза смотрят мрачно и устало. Время от времени звонок у дверей заставляет ее вздрагивать. Опять наступило время напряженного непрерывного ожидания! Снова ожили те далекие долгие месяцы, в продолжение которых она жила одним слухом.

Наступил час, когда всего вероятнее ждать гостей. Но ведь может случиться и так, что ему откажут. Иногда, когда Белинда бывала завалена работой или не в духе, она приказывала служанке отказывать гостям. Весьма возможно, что, видя ее сильно занятой сегодня, служанка придет к заключению, что гостей принимать не следует.

Эта мысль бросает ее то в жар, то в холод. Она не слушает мужа и делает непростительные ошибки. Опять звонок. Ей кажется или действительно он отличается от прежних? В нем слышна какая-то смесь робости и нетерпения, словно человек призвал все свое мужество на помощь, чтобы позвонить, но затем нетерпение попасть в дом превозмогло страх.

Она машинально пишет и смутно слышит, как муж распекает ее за неразборчивость почерка. Даже если бы удары, которые он ей наносил, были не моральными, а физическими, она не почувствовала бы их сильнее.

Дверь отворяется, и входит служанка с мужской визитной карточкой на подносе. Белинда с первого же взгляда видит, что это карточка Риверса. Бледные губы с трудом выговаривают:

– Он ушел? – Беря карточку, Белинда невольным движением сжимает ее в ладони.

– Я говорила ему, что вы заняты, мэм, – извиняется служанка, – но он просил меня передать вам это. Сказать ему, что вы не принимаете?

Профессор поднимает голову, раздосадованный помехой, чтобы бросить краткое «да», но жена перебивает его.

– Проси его, – говорит Белинда с поспешной решимостью. – Скажи, что я сейчас спущусь; позови мисс Черчилль.

Она снова берется за перо по уходе служанки, но рука не слушается ее и так дрожит, что на странице оказывается большая чернильная клякса.

– Пожалуйста, осторожнее! – сердито кричит муж. – Почисти перо, там застрял волос.

Она бросает перо и берет новое. Комната, в которой они сидят, находится прямо над гостиной. Очевидно, Риверс теперь там, и Сара вышла к нему, потому что слышны голоса. Что они говорят друг другу? О чем они могут беседовать?

– Ты написала «аллегорический» с одной «л», – говорит профессор с неудовольствием.

– Неужели? – отвечает Белинда удивленно и рассеянно. – А сколько их должно быть?

Голоса внизу стали слышны отчетливее. Они вышли из гостиной. Очевидно, Сара повела Риверса гулять в сад – в тот хорошенький, маленький прохладный садик, где поет черный дрозд и жужжат пчелы. Она горько и завистливо вздыхает.

– Пятилетний ребенок постыдился бы совершить столь грубую ошибку! – продолжает муж, беря от нее лист и с негодованием исправляя огрех.

Она тяжело, яростно вздыхает, и мрачный огонь вспыхивает в ее больших печальных глазах. Из сада доносится смех; Сара всегда смеется. Хорошо быть веселой, но Сара слишком уж склонна к шутовству.

– В столь очевидных ошибках трудно не усмотреть намерения, – продолжает профессор, выведенный из себя молчанием жены, в котором явно нет и тени раскаяния. Но Белинда по-прежнему безмолвствует.

Из сада доносится еще один взрыв хохота, и на этот раз смеется не Сара; это веселый, искренний мужской смех. Значит, он тоже умеет смеяться?

– Я советую тебе пригласить учителя правописания, – иронизирует мистер Форт, глядя на испорченную страницу.

Вместо ответа Белинда рывком поднимается на ноги и швыряет перо на пол.

– Ваша копировальная машина на сегодня сломалась, – объявляет она, непокорно вскидывая голову. – Разборчиво или неразборчиво, с ошибками или без них, а я больше ни слова не напишу сегодня!