Но что же увидела миссис Форт из-за плеча Беллэйрса? Какое зрелище так неотразимо притянуло к себе ее прекрасные холодные глаза? К счастью для нее, очередная толпа студентов устремилась быть представленной Саре, и Белинде больше не нужно заниматься новыми знакомыми. Никогда еще с самых дрезденских времен и периода германской армии у мисс Черчилль не было так много дел, а Белинда может свободно и неприметно обводить всю залу взором с молчаливым, страстным ожиданием. Ожиданием чего? Она не спрашивает себя, что сулит ей будущее, если ее поиски увенчаются успехом. Только бы найти его! Только бы найти, а там будь что будет! Но может ли быть, что она просто введена в заблуждение случайным сходством с Риверсом: мужчины его роста и наружности, хотя таких, к несчастью, немного, все же попадаются среди двух тысяч английских юношей высших классов. Но Белинда презрительно рассмеялась бы над предположением, что она может принять какого-то постороннего мужчину за Риверса, даже бросив на него беглый взгляд.

В ее уме нет и тени сомнения в том, что лицо, мимолетно мелькнувшее перед ее глазами и снова скрывшееся в толпе других, принадлежало ему. Ему – или его призраку! Быть может, он умер и его призрак явился ей. Беззвучное рыдание подступает к ее горлу. Но живого или мертвого, а она найдет его! Через каждые пять минут ее задерживают поклоны и разговоры встречающихся знакомых. Она отвечает вежливо, но так кратко, что это не располагает к долгой беседе; вскоре все оставляют ее в покое.

В зале стало просторнее, потому что вся публика разместилась за столами. Голод взял верх над тщеславием, и большинство гостей предпочли салат из омаров призрачной надежде дождаться внимания от герцога. Сару окружила толпа студентов, так что из-за них ее саму едва было видно. Каждая ее шутка вызывает смех: смеются даже те, кто не расслышал ее слов, ведь за ней уже закрепилась репутация весьма остроумной особы.

Менестрель стрелочника спустился с трибуны и спокойно разговаривает с хозяйкой, уже напрочь забыв про живописание отцовских мук и служебных тревог и про подвергавшегося смертельной опасности невинного ребенка, которого, честно говоря, следовало бы хорошенько выпороть за его беспечное поведение. Суеты в зале стало меньше, и теперь отыскать кого-то в толпе легче. Но поиски Белинды долго остаются безуспешными. Как же много здесь людей и какие они разные внешне! Одни – лысые, как Цезарь; другие – волосатые, как Авессалом; а еще блондины, брюнеты, седовласые или с золотистыми кудрями! И как это море голов колышется и волнуется! Неужели они не замрут хоть на мгновение? Но его среди них нет! Он, должно быть, ушел… Ушел, даже не заметив ее!

Снова беззвучное рыдание подступает к горлу, мешая дышать.

Почему бы ему не уйти? Зачем ей нужно его видеть? Что она скажет ему, если они встретятся? Но Белинда не слушает холодных доводов рассудка. Зачем она этого хочет? Зачем, зачем?! Неважно «зачем», главное – «хочу», и желание это столь непреодолимой силы, что она, кажется, должна превозмочь все препятствия. И эта сила превозмогает! Белинда опять видит его! Совсем близко! Так близко, что невозможно ошибиться. Если он продолжит идти в ту же сторону, то через минуту или даже меньше они встретятся. Он заметит ее, как она его заметила.

– Пора ехать домой, – произносит голос за ее плечом.

Она оборачивается и видит мужа. Ее так передергивает, что язык отказывается ей повиноваться.

– Я буду очень благодарен, если ты подскажешь, где найти мисс Черчилль, – продолжает он, принимая ее молчание за согласие, так как она вообще с ним неразговорчива. – Мне нужно сообщить ей, что мы уезжаем.

Но тут к Белинде возвращается дар речи.

– Уезжаем! – повторяет она, бросая на мужа взгляд, полный страстного возмущения. – Зачем нам уезжать? Это невозможно!

– Я не вижу ничего невозможного, – отвечает мистер Форт внушительно. – Мы уже сполна отдали дань вежливости. Невозможность, как тебе хорошо известно, заключается в том, что нельзя рано встать поутру, когда поздно ляжешь спать накануне.

– Но какая же надобность рано вставать? – отвечает Белинда непокорным тоном. – Бесполезно об этом и толковать – я не могу уехать. Ты забываешь о Саре; это… это будет несправедливо по отношению к ней. У меня нет ни желания, ни права портить ей удовольствие.

– Мне кажется, что нет ничего легче, как найти кого-нибудь, кому бы поручить ее, – настаивает он, – если только (бросая ядовитый взгляд в сторону свояченицы) она нуждается в попечении.

Но Белинда хранит молчание, в котором мистер Форт усматривает открытый бунт. Он привык к мрачной услужливости, неохотной уступчивости, вялой покорности, но он не привык к открытому неповиновению, да еще на публике.

– Если у тебя вдруг проснулась такая страсть к удовольствиям, – говорит профессор сердито, – я разрешаю тебе остаться здесь еще на полчаса, по истечении которых покорнейше прошу быть готовой вместе с сестрой к немедленному отъезду без дальнейших возражений.

Не дожидаясь ответа, быть может потому, что знает, что не получит его, он поворачивается к жене спиной и уходит; она может снова продолжать свои поиски, которые были так грубо прерваны.

Несколько секунд проходит, прежде чем Белинда снова находит того, кого ищет; эти секунды длятся так мучительно долго, что она в душе с горечью признается, что напрасно боролась с судьбой. Но тут внезапно опять видит его. Правда, теперь он был дальше от нее, чем прежде: должно быть, что-нибудь увлекло его в другом направлении, и теперь расстояние между ними все увеличивается.

Неужели он направляется к двери и ей нельзя ни словом, ни знаком остановить его? О, жизнь – тяжкое бремя! Знать, что одного тихого восклицания с ее стороны достаточно, чтобы удержать его, и не быть в состоянии произнести ни звука! Но неужели ее безмолвный крик достиг его души? Вот он поворачивается и улыбается. Неужели он увидел ее? Ах, нет! Разве бы он улыбнулся при встрече с ней! Нет! У него нет повода радоваться встрече. Он снова отворачивается. А полчаса – о неумолимое время! – уходят… Сколько уже прошло? Должно быть, не меньше десяти минут.

Осталось всего двадцать минут надеяться. Только двадцать минут, а затем… наемный экипаж, возвращение домой, профессор Форт и отрывки из Менандра! И так до скончания века – профессор Форт и отрывки из Менандра!

Снова течение мыслей ее прервано знакомым голосом. На этот раз это голос Сары. Она отделилась от толпы своих поклонников. Вид у нее озабоченный, а в глазах – тревога.

– Я подумала, что лучше предупредить тебя, – говорит она торопливо, пристально следя за выражением лица сестры. – Я боялась, что кто-нибудь другой неожиданно сообщит тебе об этом. Ты, вероятно, еще не видела его, но он здесь!

– Я знаю, – отвечает Белинда тихо.

– Ты… ты не упадешь в обморок?

– В обморок! С какой стати? Разве со мной бывают обмороки? – произносит она с крайним нетерпением, не отрывая глаз от приближающейся фигуры.

– Хочешь поехать домой?

– Поехать домой! – повторяет Белинда тоном яростного отчаяния. – Да что вы все заладили одно и то же? Почему вы все так твердо решили, что я должна ехать домой?

– Я подумала, что ты сама этого хочешь, – встревоженно говорит Сара. – Я бы на твоем месте уехала. Разве не лучше так поступить?

Но она говорит в пустоту. Глаза ее, устремленные в бледное лицо сестры, видят, как оно вдруг заливается румянцем. Солнце взошло! Оно озарило своими лучами снежную вершину Юнгфрау[115], и весь мир залит розовым сиянием. Итак, он заметил ее! Теперь уже нечего бояться, что он уйдет, не подозревая о ее присутствии.

На мгновение в Белинде просыпается тревожное сомнение: а вдруг он поступит так, как, по ее глубокому внутреннему убеждению, было бы благоразумнее всего – а кто знает, сколько мудрости прибавили ему эти два года, что они не виделись? – отвернется, как будто не узнав, стараясь избежать встречи?.. Но, по-видимому, мудрости в нем не прибавилось.

В один миг Риверс раздвинул небольшую группу гостей – с решительностью, которая сделала бы честь самой мисс Уотсон. На мгновение Белиндой овладело то же самое сладостное ожидание, только в тысячу раз более сильное, какое она испытывала на Люттихау-штрассе, когда раздавались детские шаги Томми по каменной лестнице, а за ними следовала торопливая поступь ее поклонника.

И вот они встретились. Их ставшие чужими руки соединились, но уста безмолвствуют… Стоило ли призывать его всеми силами души и безумными безмолвными молитвами, чтобы, встретившись, не найти, что ему сказать? К счастью, если они оба лишились дара речи, то Сара – нет.

– Ах, и вы здесь? – сухо произнесла она. – Каким ветром занесло вас сюда?

Риверс молчит. Очевидно, как и прежде, совершенно забыл о присутствии Сары.

– Вижу, что вы верны своей старой привычке не отвечать мне, – продолжает она с легкомысленной шутливостью, за которой скрывается немалое беспокойство. – Но меня это не обижает: «Есть места, где и мной восхищаются», как сказал Голдсмит[116]. Белинда, знаешь ли ты, что двадцать шесть джентльменов из различных колледжей собираются нанести тебе визит завтра между тремя и семью часами пополудни?

Белинда силится справиться со своим опьянением. Она уже трезва настолько, чтобы осознать: это именно опьянение.

– Да неужели? – отвечает она со слабым смешком. – Что ж, буду очень рада их видеть.

– Так что же привело вас сюда? – настаивает Сара, обращаясь к Риверсу, чтобы замаскировать волнение сестры.

Ее слова заставляют и Риверса «отставить чашу с вином» – вернуться к сухой и трезвой прозе жизни.

– Я приехал держать экзамен, – отвечает он, – так как до сих пор мне мешали… разные обстоятельства.

Итак, она услышала его голос! Дотронуться до его руки, поглядеть в глаза, услышать голос! Разве не это было ее страстным желанием! Наверняка теперь оно удовлетворено. Но кто же и когда удовлетворяется исполнением своего желания? Чье желание исчезает бесследно, не порождая тысячи новых?

– Полчаса прошло! – произносит вдруг чей-то голос.

Дрезденский квартет в полном составе! Быть может, эта мысль, одновременно возникшая в умах троих из присутствующих, на минуту заставляет их онеметь. Сара первой, разумеется, приходит в себя.

– Что за таинственное изречение? – смеется она несколько принужденно. – Какие еще полчаса? Особенные какие-нибудь? Вы помните, не правда ли, мистера Риверса? Мистер Риверс, вы знакомы с мистером Фортом, моим… моим зятем?

Прежде чем произнести это слово, она ненамеренно запнулась, но произнося его, уже намеренно подчеркнула. До этого Риверс отступил было назад шага на два от сестер, но при этом обращении снова подался вперед, и ничто, кроме побелевшего как полотно лица и стиснутых губ, не отличало его от всякого другого приличного молодого человека, отвешивающего церемонный поклон. Впрочем, профессор счел бы ниже своего достоинства замечать, бледны или красны студенты или экс-студенты, раскланивающиеся с ним.

– Экипаж ждет, – обращается он к жене, коротко и равнодушно отвечая на поклон Риверса. – Белинда, я прошу тебя немедленно следовать за мной и не заставлять меня ждать.

Говоря это, он сверлит жену взглядом, как бы ожидая нового проявления непокорности и готовясь сломить его. Но не тут-то было.

– Конечно, идем скорее! – торопливо восклицает Сара. – Мы готовы, не правда ли, Белинда?.. В гостях хорошо, а дома лучше; мы достаточно нагулялись. Прощайте! – она холодно кивает через плечо Риверсу, беря сестру под руку.

Белинда не противится; лишь молча кивает Риверсу, не поднимая глаз. Все трое уходят. Риверс бессмысленно глядит им вслед. Резкий ли и повелительный тон мужа, или то, что он называет Белинду по имени, или ее собственная тупая покорность, – которая из этих трех вещей произвела на него такое впечатление, как будто бы его ударили обухом по голове? Механически и бесцельно следует он за сестрами и профессором.

На лестнице и у входа толпятся разъезжающиеся. Двор полон экипажей. Выездных лакеев в Оксбридже немного, но те, которые имеются, громко выкликают кареты своих господ; более скромное большинство проталкивается сквозь толпу и разыскивает свои наемные фиакры. Счастливчики быстро находят их и уезжают; неудачники тщетно бродят окрест. В числе последних и Форты. В поисках экипажа сестры потеряли одна другую; младшая задержалась где-то, кокетничая с одним из своих новых поклонников; старшая, безучастная ко всему, кроме чувства долга, следует за академической шапочкой и мантией впереди.

Только тогда, когда фиакр был найден и нога Белинды была уже занесена на подножку, а муж подсаживал ее сзади под локоть, она заметила, что сестры нет с ними.

– Садись, садись! – сердито кричит Форт. – Чего ты дожидаешься?

– Но Сара! – говорит она, выходя из забывчивости и торопливо озираясь. – Куда девалась Сара? Мы не можем уехать без нее!

Профессор делает сердитый жест.

– Без сомнения, она присоединилась к какой-нибудь другой компании. Уверен, она не пропадет; во всяком случае, в этой толкотне невозможно разыскать ее.

– Я считаю немыслимым уехать без нее, – твердо возражает Белинда, убирая ногу с подножки. – Я удивляюсь, что ты решаешься предлагать подобное!

– Сара сумеет сама о себе позаботиться! – это любимая презрительная формула профессора. – Она найдет дорогу домой!

– Если так, то и я найду дорогу домой! – отвечает Белинда с негодованием и решительно поворачивается спиной к нему и идет обратно. Она была слишком зла, чтобы удостоить его взглядом и посмотреть на его реакцию.

Расходящаяся публика все течет и течет, пересекая залитую лунным светом площадь; знакомые кивают на прощание из окон карет – и вот они уже далеко! Белинда возвращается к подножию лестницы. Пробиваться сквозь живую стену людей – дело не из легких, в чем она и убедилась. Утомительно заглядывать во все лица, под все шляпки. Но Сары нигде не видать. Очевидно, что профессор прав. Она нашла дорогу домой.

Толпа тает так быстро, и Белинда понимает, что должна поторопиться, если только не хочет остаться запертой на ночь в колледже. Что ж, в этом нет большой беды! Она сейчас находится в том состоянии духа, когда все ненормальное и необычное кажется легче и приятнее, чем все обыденное. Побыть целых полчаса наедине с самой собой! Целых полчаса быть только Белиндой, а не Белиндой Форт! Она сошла с лестницы и уже прошла несколько ярдов, как вдруг сзади раздаются чьи-то шаги. Неужели она была так уверена, что снова встретит его, раз не выказывает ни тени удивления и даже не замедляет шаг?

– Вы одна? – спрашивает Риверс с волнением.

– Как видите, – отвечает она тем самым сухим тоном, который так часто смущал и сбивал его с толку в Дрездене.

– Вы потеряли вашего… вашу компанию?

– Я потеряла Сару.

– А ваш… а профессор Форт?

– Он не мог ждать, а я не решилась уехать без Сары.

– И он оставил вас… одну?

Белинда молчит, торопливо шагая в полосе лунного света.

– И как же вы намерены добираться до дома? – спрашивает он, решительно следуя за ней.

– Так быстро, как только могу.

– Пешком?

– Как видите.

Тон ее резок и неприятен; но если Белинда надеется таким образом отделаться от своего спутника, то ошибается.

– В вечернем платье?

– Пф! – говорит она с жестким смешком. – Мы тут не особо привередливые; я постоянно хожу пешком на званые обеды!

– Но не одна же?

Лицо ее омрачается.

– Нет, не одна.

Они подходят к университетским воротам. Белинда останавливается.

– Здесь мы должны расстаться; прощайте!

– Позвольте мне проводить вас домой, – тревожно возражает Риверс.

– Я уже сказала вам, что это совершенно лишнее, – резко замечает она.

Прежде чем Риверс ответил, воцарилось минутное молчание. На университетском дворе гасят газ; огромное здание остается озаренным одной только луной. Луна бросает свет и на фонтан посредине двора. Фонтан невелик, но как сладко журчит его слабый голос сквозь шум катящихся колес и окликающих людских голосов! Сколько столетий с радостью простояла бы тут Белинда, прислушиваясь к звукам текущей воды.

– Вы должны позволить мне проводить вас! – наконец говорит Риверс почтительно, но упрямо.

– Нет, не должна! – Неужели ночной ветер пьянит, как вино? Ее тон меняется, в нем слышится почти мольба. – Я бы предпочла, чтобы вы этого не делали. Я прошу вас, не надо!

Перед ее грубостью он был тверд как железо, но перед мольбой стал податлив как воск.

– Как вам угодно, – отвечает он, почтительно кланяясь.

Теперь ее ничто больше не держит, и все же она медлит мгновение, точно ждет, что Риверс скажет еще что-нибудь. Но он молчит. Белинда выходит из ворот на улицу и быстрым твердым шагом идет по улице. Не много есть городов на свете, по которым молодая и одинокая женщина могла бы безопасно идти по улице в бальном платье и с непокрытой головой. Но в Оксбридже можно гулять таким образом всю ночь от заката до рассвета, не опасаясь нападения. Белинда невольно замедляет свой шаг и идет тише. К чему поспешность? Видит бог, что спешить некуда и незачем.

Белинда размышляет о том, что поступила правильно, отказавшись от провожатого; но ведь, по правде говоря, Риверс не слишком настаивал. Конечно, это хорошо, что он не настаивал; но факт остается фактом. Белинда смотрит на небо; оно высыпало все свои сокровища, которые днем держит скрытыми от глаз; все свои блестящие созвездия, всех своих богов и богинь. Белинда внезапно оборачивается. На улице все еще довольно людно, но студентов не видно. Alma mater[117] укрыла на ночь своих кудрявых питомцев в своих недрах.

Значит, человек, который идет за ней, на расстоянии двадцати ярдов – не студент. Она снова ускоряет шаг… Пф! В конце концов, этот прохожий не имеет к ней никакого отношения. Может, один из расходящихся гостей, ищущий свою гостиницу. Белинда идет не оглядываясь. Вот она миновала людные улицы и выходит на широкую безлюдную дорогу, вдоль которой ряд серых учебный корпусов и вязов-часовых ведут тихую беседу со звездами.

Тут словно что-то толкает Белинду. Гостиницы давно остались позади. Если этот человек все еще идет следом, значит, он идет именно за ней. И – о чудо! – в двадцати ярдах позади в лунном свете она видит знакомую фигуру.

Белинда тихо улыбается. Ну что ж, они оба сделали по-своему: Риверс не пошел домой вместе с ней, а она не пошла домой одна. Это разумный компромисс. Она снова смотрит в небеса. Какой величественный свод! Какой дождь созвездий! Какая драгоценная россыпь планет.

Городские часы бьют двенадцать – бесчисленные часы соборов, колледжей и церквей: мелодичный перезвон, затем гулкие удары колокола. Какой торжественностью их мощная гармония наполняет ночь! И найдется ли хоть один сад – а она к этому времени уже добралась до пригорода с коттеджами, – который не одарил окрестности ароматом своих левкоев, сделав этот благодатный воздух таким сладким?

Белинда идет вперед бодрой, пружинистой походкой. Как же хорошо быть молодой: иметь тонкий слух, чувствительное обоняние и… сознавать, что сзади идет кто-то, желающий оберегать вас, пусть даже от мнимых опасностей.

Она дошла до собственной калитки и уже занесла руку, чтобы отворить ее. Конечно, здесь, под защитой своего собственного дома – здесь, где мерцающий ночник точно указывает на окно, где ее муж готовится ко сну, – она может позволить себе быть любезнее.

Видя, что она дошла до дому, Риверс тоже остановился и решился приблизиться, только когда Белинда сделала ему знак рукою.

– Благодарю вас, – говорит она ему с улыбкой, – но в этом не было необходимости.

Риверс не оспаривает и не подтверждает ее слов. Он с серьезным лицом молча отворяет перед ней железную калитку, в то время как над его головой склоняет свои ветви бобовник. При свете луны они кажутся одного цвета. Неужели он так ничего и не скажет ей?

– Я… я не уезжаю из Оксбриджа завтра. Я пробуду здесь весь завтрашний день.

– Вот как? – тихо отвечает Белинда.

– Я ведь не сделал ничего такого, чтобы лишиться вашей дружбы, не правда ли? – спрашивает Риверс, и она видит, как его рука нервно сжимает один из острых прутьев калитки.

Белинда молчит.

– Не правда ли? – повторяет он хоть и мягким, но настойчивым тоном.

Считается, что надо всегда говорить правду, мелькнуло в уме Белинды; а значит, так и следует поступить, и она отвечает:

– Ничего.

– Значит, нет никакой причины, по которой я не мог бы приехать к вам завтра с визитом?

Опять молчание. Глаза Белинды нерешительно блуждают по клумбе с цветами.

– Есть или нет?

Глаза ее останавливаются на ночнике профессора, свет которого виднеется в окне. Вот тот зловещий блуждающий огонек, которому суждено вечно плясать над болотом жизни.

– Нет! – твердо отвечает она, и на этом они расстаются.