Наскоро пообедав в доме Фортов, сестры стоят у закрытого окна гостиной, прижавшись разгоряченными щеками к деревянной раме. В саду последний черный дрозд выводит свою вечернюю молитву, а гибкие гроздья бобовника желтеют на фоне еще более желтого заката.

– Неужели он никогда не отворяет окон? – спрашивает Сара, с жадностью высовываясь навстречу прохладной зелени клематиса и жасмина, густо оплетавших стену дома.

– Никогда!

– Если так, то я буду падать в обморок прямо за обеденным столом каждый божий день, пока он не начнет это делать.

– Тебе придется в таком случае падать в обморок до скончания века, – возражает Белинда с каменным спокойствием.

– Если не считать этой атмосферы как в кастрюле с рагу, – продолжает Сара, глубоко и шумно вдыхая свежий воздух, – то все прошло не так уж плохо, как я ожидала. Сначала нам всем было как будто неловко – Панч, дорогой, пожалуй, тебе и в самом деле лучше было бы остаться дома, – но затем все наладилось благодаря моему хитроумию и такту.

– Однако ты ни разу не назвала его Джеймсом, – замечает Белинда с коротким саркастичным смешком.

– Ну… нет, – коротко согласилась Сара, впервые в жизни не пытаясь отделаться шуткой. – А скоро мы отправимся? – весело прибавляет она. – Ведь колледж Святой Урсулы – самый большой в Оксбридже, не правда ли? Весь Оксбридж соберется встречать герцога? Впрочем, полагаю, вы здесь все выше того, чтобы придавать значение визитам особ королевской крови! Вы цените, конечно, только умственное превосходство, – напыщенно произносит она.

– Не знаю, – с сомнением отвечает Белинда.

– Признаю, я обычная женщина, – доверительно продолжает Сара, – и ты, кстати, когда-то была такой же. Я обожаю королевских особ; меня интересуют всякие мелочи, даже пустячные, касающиеся великих мира сего. Мне было бы крайне интересно узнать, сколько пар чулок у королевы и кладет ли она в чай сахар?

Белинда смеется.

– Там правда соберется весь ученый свет? – не унимается Сара. – И ты познакомишь меня со всеми, не правда ли? Что они обо мне подумают? Будут ли ждать от меня остроумия? Понравлюсь я им, как ты думаешь?

– Гм! – с сомнением произносит Белинда, окидывая ласковым взором привлекательный, но отнюдь не академический облик сестры. – Что-то я сомневаюсь!

– В конце концов, они такие же люди, как и все, – философствует Сара, – и если пробить толстую кору их учености…

– Быть может, их кора и не так толста, – иронично замечает Белинда.

– …То под ней окажется сердце… чувствительное к моим стрелам, а?

– Может быть! – отвечает Белинда без особой уверенности.

– Я займусь исключительно студентами первого курса, – задумчиво произносит Сара. – Ты знакома с кем-то из них? Они бывают у тебя?

Белинда равнодушно пожимает плечами и говорит:

– Бедные мальчики! Они приходят с визитами, но так боятся меня, что не могут вымолвить ни слова. Я ничуть не утратила способности внушать ужас, – добавила она с горькой улыбкой. – Это единственный мой дар, который сохранился в полной мере.

– Мы все это исправим, – хвалится Сара, – времена страха окончены, и начинается эпоха любви!

Белинда вышла на середину комнаты и поправила один из газовых рожков в люстре. Поза ее с запрокинутой головой и поднятой обнаженной рукой подчеркивает стройность ее красивой фигуры.

– И неужели никто здесь не восхищается тобой? – спрашивает Сара с дружеским недоверием в голосе.

Белинда качает головой.

– Если кто и восхищается, то искусно это скрывает. Постой! – прибавляет она с жестом, призывающим внимание. – Я вспомнила, что какой-то молодой человек, большой поклонник эстетики, сказал как-то про меня, что я «величественна и спокойна». Но это единственный комплимент, который я услышала за полгода, да и тот, пожалуй, несколько двусмысленного характера.

– «Величественна и спокойна»! – повторяет Сара, весело хихикая. – Ну уж про меня они такого точно не скажут!

Она все еще хихикает, как вдруг дверь открывается и входит ее зять. Смех готов замереть на ее губах, но она храбрится и, смело направляясь к Форту, говорит ему:

– Представьте, как Белинда наговаривает на ваш город: она утверждает, что никто здесь ею не восхищается и что я тоже никому не понравлюсь. Неужели это правда? Неужели это возможно?

Конечно, нет ничего предосудительного в том, чтобы быть на дружеской ноге со своим зятем, но в сложившейся ситуации со стороны мисс Черчилль было бы, пожалуй, благоразумнее не обращаться с профессором со столь развязной игривостью, которая могла бы напомнить ему о былом фиаско. Как бы то ни было, ее попытка завести шутливую беседу оказалась безуспешной.

– Боюсь, я должен попросить вас извинить меня, – кисло отвечает Форт, поворачиваясь к ней спиной. – Обратитесь к более компетентному лицу за разрешением этого вопроса. Белинда, помоги мне, пожалуйста, надеть мантию.

Его тон до того угрюм, что даже Сара отступает, чувствуя себя приструненной и мигом растеряв все свое кокетство. Белинда поднимается с места с нарочитой медлительностью; в ее глазах пылает огонь, а нижняя губа недовольно поджата. Пока она неохотно подает мужу мантию, обе фигуры их отражаются в большом зеркале.

Белинда в бальном платье. В честь приезда герцога и впервые со дня свадьбы Оксбридж увидит ее плечи и шею. Свет газового рожка отбрасывает блики на ее атласную, цвета сливок кожу. Голову ее коронует венок из первоцветов, а гнев, позаимствовав у любви ее красный стяг, окрасил ее щеки. Она кажется олицетворением молодости и силы, и на ее фоне иссохшая фигура профессора кажется особенно тщедушной и нелепой.

Миссис Форт глядит на себя и на мужа в зеркало и, слыша сдавленный смешок за спиной, произносит отчетливым голосом:

– Над чем ты смеешься, Сара? Ты, верно, любуешься нами? Не правда ли, мы славная пара?

Она намеренно так подчеркивает местоимение «мы». Действительно, редко когда судьба сводит вместе таких неподходящих друг другу людей. Профессор торопливо отходит от зеркала, но Белинда с удовольствием успела заметить, что шпилька ее попала в цель. Сара упорно молчит. Экипаж еще не приехал – по всей вероятности, все извозчики заняты, развозя гостей на предстоящее празднество. Наконец, и как раз в ту минуту, как Сара стала уже поглядывать на свои башмаки на высоких французских каблуках, размышляя, сможет ли она дойти в них до колледжа Святой Урсулы пешком, – экипаж подают, и они все усаживаются в него. Быть может, Белинда раскаивается в своей выходке и потому не противится тому, чтобы окно в карете с ее стороны было поднято, и даже не прибегает к вееру, чтобы спастись от духоты.

Вследствие того, что извозчик запоздал, они приезжают не только не первыми, вопреки обыкновению профессора, но обнаруживают весь большой квадратный двор колледжа Святой Урсулы заставленным экипажами всех родов и размеров. Вокруг – целая толпа мужчин в академических шапочках и женщин в мантиях с капюшонами. Они поднимаются по отлогим каменным ступеням лестницы, края которой устланы полевыми цветами. Они проходят мимо стройных колонн, поддерживающих сводчатый потолок с великолепным каменным узором, и вступают в просторную залу, где некогда Елизавета Тюдор[110] смотрела аллегорические представления и где теперь один из сыновей[111] нынешней королевы с вежливым терпением внимает более «современному» зрелищу, – ведь общеизвестно, что девятнадцатый век, обогащенный трофеями своих восемнадцати предшественников, может предложить гораздо более изысканные зрелища, чем те варварские маскарады и устарелые аллегории. В настоящую минуту публику пытаются увлечь повествованием, ведущимся необыкновенно взволнованным молодым человеком, который время от времени берет несколько чувствительных аккордов на фортепиано, стоящем под балдахином – там, где обычно возвышается кафедра для выступлений членов совета. Чудовищно занудный рассказ повествует о стрелочнике, который в разгар работы видит своего сына-малютку прогуливающимся по рельсам как раз в ту минуту, как должен подойти курьерский поезд. Душевные терзания стрелочника, мятущегося между отцовской любовью и служебными обязанностями, длятся так безбожно долго, что публика не в силах более выносить напряженного внимания, которого от нее требуют, и начинает спасаться тихими – или не очень – светскими беседами.

Лишь принц безупречно тактичен и внимателен; он даже не позволяет себе любезничать с хозяйкой праздника, восседающей в кресле рядом с ним в первом ряду, которая то и дело поглядывает на своего соседа, расплываясь в сияющей верноподданнической улыбке.

Как ни многочисленно собрание, а зала так велика, что в ней не тесно. Женщины демонстрируют свои лучшие наряды, и каждая наслаждается мыслью, что все остальные уже успели или вот-вот успеют оценить ее туалет. Впрочем, справедливости ради, вряд ли подобные мысли – единственные, что занимают умы оксбриджских дам. Благодаря высокому потолку, облицованному панелями из резного дуба, куда поднимается весь теплый воздух, внизу довольно прохладно и свежо. За единственным исключением в лице рассказчика, повествующего о мытарствах стрелочника, едва ли кто-то из гостей выглядит более разгоряченным, чем внушительный ряд взирающих со стен судей, епископов, философов и премьер-министров – знаменитых выпускников колледжа Святой Урсулы, ныне покойных.

– Ты должна познакомить меня со всеми! Расскажи, кто они и чем прославились, чтобы я могла каждому сказать что-то приятное, – просит Сара, весело оглядывая непривычную для нее толпу магистров в черных мантиях с академическими шапочками под мышкой, прокторов[112] в бархатных нарукавниках и прочих почтенных мужей.

– Ах, ради бога, не задавайся такой целью, ты непременно осрамишься! – урезонивает ее Белинда.

Сара только пожимает белыми плечиками. Она так жаждет новых знакомств, что Белинда, терпеливо указав, а при первой возможности и представив ей с полдюжины местных и одну или две европейских знаменитости, украшающих собою собрание, в конце концов просит пощады.

– Ты ненасытна! – говорит она. – Ты так же несносна, как и мисс Уотсон!

– Чур меня! – вскрикивает Сара с дрожью, наполовину искренней. – Не упоминай это проклятое имя; я готова поклясться, что мне уже слышится ее голос!

Публика в зале прибывает. Около входа, правда, можно все еще двигаться довольно свободно, но кто же захочет оставаться у двери и не пожелает протолкнуться вперед, чтобы поглядеть поближе на настоящего живого английского герцога королевской крови, а не на какую-нибудь сомнительную немецкую «светлость».

– А еще говорят, что мы недостаточно верноподданны! – замечает Белинда с иронией, пробираясь вместе с сестрой вперед. Им приходится самим прокладывать себе путь, ибо их спутник, профессор, немедленно по прибытии покинул своих дам, чтобы присоединиться к компании, более подходящей ему по возрасту и вкусам, чем эти две красивые женщины, отданные насмешливой судьбой под его юрисдикцию. Сестры медленно, шаг за шагом подвигаются вперед, и тут до их слуха с мучительной отчетливостью доносится голос, который, казалось, уже слышался Саре:

– Извините, пожалуйста, но в такой тесноте никак не избежишь толкотни. Пожалуйста, посторонитесь! Мне необходимо пройти вперед, так как я лично знакома с герцогом – ну, или почти знакома, что, в сущности, одно и то же.

Зычный голос все ближе и ближе. Теперь он уже гремит за их спиной.

Белинда в ужасе побледнела. Даже здесь, в эту душную майскую ночь, среди этой нарядной, праздничной толпы, – с какой силой этот ненавистный голос воскрешает в памяти то несчастное туманное рождественское утро! Утро, когда в своем безумии она позволила нескольким бессмысленным словам, произнесенным этим противным, грубым голосом, решить ее судьбу.

– Поговори с ней сама! – шепчет Белинда сестре сдавленным голосом. – Я не могу.

– Наклони голову скорее! – отзывается та, поспешно следуя собственному совету и уткнув носик в букет ландышей, приколотый к ее груди. – Может, она нас не заметит!

Но когда это мисс Уотсон не замечала хоть кого-нибудь? Последний мощный гребок ее сильной руки – и она поравнялась с ними.

– Белинда! Сара! – громко кричит она, видя, что одного ее присутствия, хотя она особа и заметная, недостаточно, чтобы привлечь их внимание. – Разве вы меня не узнаете? Эмили Уотсон! Помните Дрезден?.. Что? Уже давно началось? Я много интересного пропустила? Никак не могла приехать раньше. Я ведь приняла решение, можно сказать, внезапно. Услышала, что Сэмпсоны едут сюда, чтобы повидаться с сыном; он учится в Кингс-колледже[113]; мне и пришло в голову тоже приехать. Свалилась им как снег на голову – встретила их прямо на вокзале. «Почему бы нам не посмотреть Оксбридж всем вместе? – сказала я им. – Расходы пополам, а удовольствия вдвое больше!»

Она умолкает, совсем запыхавшись, и поспешно глядит в том направлении, где сидит герцог, спокойный и вежливый, со своей свитой, разместившейся вокруг него в креслах.

– Я так боялась, чтобы герцог не уехал, – продолжает она скороговоркой. – Высочайшие особы, знаете, часто очень рано уезжают… Вы были ему представлены? Вы знакомы с ним? Достаточно близко, чтобы представить меня? Нет? Ну так я сама должна напомнить ему о себе; я не сомневаюсь, что он сразу же узнает меня. У высочайших особ всегда такая хорошая память. Где бы мне только подцепить его шталмейстера[114]; я его отлично знаю – однажды мы вместе плыли на одном пароходе из Нью-Хейвена в Дьепп.

Последние слова она бросает на ходу, так как опять с непреодолимой энергией начала протискиваться в толпу.

Сестры, словно заколдованные, следят за ее усилиями. Людские волны расступаются перед ней. Толпа остается позади. Она добралась до середины залы, где сидел герцог.

К этому времени драма со стрелочником как раз подошла к концу. Его невинный младенец найден целым и невредимым на рельсах, с улыбкой на розовых устах: курьерский поезд, вопреки обыкновению, пролетел над малюткой, не оставив на нем ни царапины. Многие вздыхают с облегчением; но вот из-за спасения ли ребенка или своего собственного – кто рассудит?

– Она заставила его пожать ей руку! – говорит Сара возмущенным тоном, приподнимаясь на цыпочки и вытянув шею.

Увы, это было правдой. Наперекор этикету и вопреки испуганному взгляду хозяйки, мисс Уотсон с жаром пожимает руку герцога. Фигура ее отчетливо выделяется на фоне стены и рядов кресел. До ушей обеих сестер долетают отрывки ее громогласных речей: «Ваш шталмейстер, сэр!», «Нью-Хейвен!», «Морская болезнь!».

– Мне хотелось бы присесть! – говорит Белинда слабым голосом.

Но это легче сказать, чем сделать. Мало-помалу, однако, им удается выбраться из толпы и даже найти незанятый диван, на который Белинда садится. К ней подходят ее знакомые, раскланиваются и обмениваются замечаниями об удачном празднике, превосходном ужине, любезности герцога и прочем.

В одном из промежутков между этими случайными диалогами Белинда вдруг замечает, что сестры рядом нет. Вскоре она видит ее неподалеку у накрытого стола с мороженым в руках. Она уже успела при посредстве только что представленного ей Белиндой молодого человека познакомиться с красивым студентом первого курса, а тот представил ей товарища, который, в свою очередь, представил ей третьего, четвертого и так далее.

Вокруг нее образовался целый кружок молодых людей. Через минуту, доев мороженое, Сара возвращается к сестре.

– Белинда, – говорит она, – я хочу представить тебе мистера Беллэйрса, который сообщил мне, что очень хорошо играет в теннис (Беллэйрс, краснея, отнекивается); и мистера Стэнли – он тоже хорошо играет; а вот мистер Де Лисл полагает, что тоже смог бы неплохо играть, будь у него чуть больше практики.

Белинда подтрунивает над Сарой, как быстро она запомнила имена своих новых поклонников. Затем жена мистера Форта, которой студенты столь часто издали любовались, встает и обращается к представленным.

– Я уверена, – говорит она с любезной, но холодной улыбкой, – что, если вы пожелаете опробовать наш скромный корт, я буду очень…

Белинда высокого роста, поэтому она легко может заглянуть Беллэйрсу через плечо. Что же заставило ее внезапно умолкнуть, не окончив своего приглашения, и даже не просто умолкнуть, а запнуться на полуслове?

Пауза длилась недолго. Прежде чем ее слушатели успели ее заметить, она уже продолжает:

– Я буду очень рада видеть вас завтра или в любой другой день, когда пожелаете.

Она говорит спокойно, но лицо ее побледнело, а в глазах появилось какое-то странное выражение.

– Клянусь честью, по-моему, эта женщина не в своем уме! – заметил Стэнли Беллэйрсу, когда они возвращались домой при свете луны. – Ты обратил внимание на выражение ее глаз, когда она с нами говорила? У меня просто мурашки забегали по коже от ее взгляда!

– Не в своем уме! – ворчит Беллэйрс, которому удавалось соединить живейший интерес к Саре с подобострастным восхищением (словно мотылька перед свечой) более строгой красотой ее старшей сестры. – Будешь тут не в своем уме, когда твой супруг – старая мумия!