Зима во всей ее грозной силе и ярости отошла в прошлое. Сидя у раскрытых окон или в садах, где уже распустились весенние цветы, люди неспешно толкуют о той великой снежной буре. Каждый спешит поделиться, сколько лишений и тягостей им довелось пережить. Рассказы об ужасной ночи, проведенной в занесенных снегом поездах, служат предметом оживленной беседы на многих светских обедах: каждый из собеседников старается доказать, что он натерпелся больше, чем его сосед, и в результате оба успевают подружиться прежде, чем закончат есть суп. Между тем от жестоких и тяжких опустошений, произведенных непогодой, в настоящее время почти не осталось явных следов, за исключением побитых морозом лавровых кустов да уменьшившегося числа дроздов. Но сколько нежных музыкальных голосов загублено навеки! Но над обломками разбитых судов море катит свои волны, а в бездонном море материнских сердец погребены потопленные им моряки. Не существует ли аналогии между физическим и духовным миром? Колышется ли море забвения над душой, ушедшей на дно в ту страшную ночь? Неужели ни один обломок не всплывет на поверхность, чтобы указать место гибели славного корабля?

* * *

У людей, не бывавших в Оксбридже, сложилось мнение, что жители этого университетского городка обитают в серых древних домах, тронутых патиной времени, где под массивными сводами все еще витает дух древней учености. На деле же жизнь их протекает по большей части в щегольских новеньких виллах и виллочках, при каждой из которых есть пол-акра земли с площадкой для тенниса и клумбами махровых маргариток. Все здесь настолько новое, что едва ли кто успел тут умереть, хотя родились многие. Множество этих построек образует нелепое, но вполне процветающее предместье, которому мог бы позавидовать любой современный промышленный город.

Середина мая, послеполуденный час – то время, когда о ленче уже давно забыли, а до чая еще далеко. По сверкающей реке на протяжении целой мили мелькают восьмивесельные, четырехвесельные и более мелкие лодки. Толпы счастливых юношей бегут по берегу вслед за гребцами, поощряя их осипшими голосами. Но шум, производимый ими, как ни сильны их молодые легкие, даже слабыми отголосками не достигает тихой гостиной, где у открытого окна сидит леди, подперев голову лилейной рукой и глядя на клумбы и осыпанные цветом деревья своего небольшого садика.

Хотя на дворе очень тепло, в камине горит огонь, и от его докучливого жара Белинда старается защититься, обмахиваясь веером. Слишком жарко даже для Слатти, которая, прерывисто дыша, распластала свое жирное тело в прохладном углу. На ее стати уже начал сказываться академический образ жизни и полное отсутствие иссушающего чувства зависти или изнуряющей ревности (ведь она – единственная собака в доме, и ей больше не приходится страдать от выходок Панча). По своей тучности и обделенности умом она теперь может соперничать с любым членом совета колледжа Святой Бригитты.

В последний раз, когда мы видели Белинду, она лежала на полу без сознания. Теперь она спокойно и величаво сидит у окна. Отражает ли это внешнее спокойствие также и внутреннее успокоение души? Кто знает? Она пережила уже тот возраст, когда искаженное лицо, дрожащие губы и громкие рыдания выражают горе, а розовые щеки и громкий смех – радость. Она не выглядит особенно счастливой, но кто из нас сияет, будучи наедине с самим собой, когда присутствие посторонних лиц не вызывает из недр души дремлющее в ней веселье? И все же в настоящую минуту Белинда, очевидно, думает о чем-то приятном. Перед ней расстилаются безмятежные летние картины: крошечная, небесно-голубая лужайка незабудок под окном, ласточка, выглядывающая из гнезда под карнизом. От какой-то новой мысли или ощущения едва уловимая, но отчетливая улыбка смягчает печальные уста Белинды. Однако стоит за ее спиной скрипнуть двери, как в то же мгновение улыбка умирает.

– Ты, я вижу, сидишь без дела, – говорит муж, входя в комнату шаркающей походкой, что ясно указывало на то, что он в ковровых туфлях (Белинда так и не смогла отучить его от них).

– Если я сижу без дела, то это впервые за сегодняшний день, – холодно отвечает она.

– Ну раз ты не занята, – продолжает он, не обращая внимания на ее ледяной тон, так как, очевидно, привык к нему, – то я без лишних церемоний вновь прибегну к твоей помощи.

– Что тебе нужно? – спрашивает она, поднимая на мужа взор. Очень приятно, когда на вас глядит хорошенькая женщина, но, когда взгляд ее красивых глаз холоден и враждебен, это может испортить все удовольствие. – Что тебе нужно? Мы ведь не собираемся сегодня больше заниматься Менандром?[106] Все письма я написала – они лежат на твоем рабочем столе, и я в точности следовала всем твоим указаниям.

– Вот именно об этом-то я и пришел с тобой поговорить, – возражает профессор, глядя на бумагу, которую держит в руке. – Ты не совсем точно передала тот тонкий оттенок смысла, который я вкладывал в письмо герру Швейцеру из Геттингена по поводу новых фрагментов из Эмпедокла[107]. Боюсь, мне придется попросить тебя переписать его.

– А мне, боюсь, придется попросить тебя меня извинить, – отвечает она спокойно, но резко. – Свою норму кирпичей[108] на сегодня я уже выполнила.

Наступает минутное молчание, в продолжение которого Белинда намеренно отворачивает лицо к изумрудному газону. Но профессор не сдается.

– Если бы я отрывал тебя от другого занятия, то, быть может, и поцеремонился, – настаивает он с досадной неделикатностью, – но так как ты все равно ничем не занята…

– Я ничем не занята только в данный момент, – отвечает Белинда с подчеркнутым терпением, которое даже самому поверхностному наблюдателю выдало бы крайнюю степень ее раздражения, – но через пять минут я отправляюсь на вокзал встречать Сару: она должна приехать в четыре тридцать пять. Полагаю, ты не позволишь мне взять извозчика? – замечает она с саркастической улыбкой. – А сегодня слишком жарко, чтобы бежать сломя голову.

При упоминании мисс Черчилль явная досада выражается на увядшем лице мистера Форта, прибавляя ему еще несколько морщин.

– Не понимаю, зачем тебе встречать свою сестру, – упрямо говорит он, – она, слава богу, взрослая и может сама позаботиться о себе.

Белинда пожимает плечами.

– Это дело привычки, – говорит она сердитым тоном. – Если ты родился в такой среде, которая приучила тебя толкаться и пробивать себе дорогу в толпе, то, конечно, это не может затруднить тебя, но Сара к этому не привыкла; а так как ты решительно отказал в своем гостеприимстве ее горничной, то она приедет одна.

Сказав эти любезные слова, она умолкла, и после краткого молчания профессор ворчливо произнес:

– Если ты считаешь это нужным, то я готов послать служанку встретить твою сестру, но покорнейше прошу тебя отказаться от мысли идти самой на вокзал. Таким образом тебе ничто не помешает оказать мне ту услугу, на которой я настаиваю.

– Значит, ты все-таки требуешь свой фунт мяса![109] – кричит Белинда, вскакивая с места; она вся дрожит, а глаза ее сверкают от гнева и досады. – Что ж, ты удачливее своего прототипа! Ты получишь фунт моего живого мяса!

Немецкий ученый никогда не смог бы догадаться, какими яростными, бешеными пальцами начертаны были те вежливые и ясные, наполненные блестящей эрудицией строки о новых фрагментах из Эмпедокла, которые он вскоре получил.

Прошло немало времени, прежде чем профессор смог удовлетворить свое придирчивое ухо и дотошный ум, найдя именно те единственно уместные обороты, которые следует использовать. Много листов бумаги было в сердцах изорвано Белиндой; много раз приходилось ей начинать все сначала, прежде чем ее «наставник, философ и друг» наконец облекся с ее помощью в парадный костюм, чтобы идти на профессорское собрание. Только тогда, когда стук выходной двери возвестил ей об уходе мужа, она вздохнула с облегчением.

Белинда снова усаживается в большое кожаное кресло, в котором сидела за письменным столом, и, закинув за голову утомленные руки, мрачно глядит на мух, ползающих по потолку.

– «Доброхотно дающего любит Бог!» – громко произносит она. – Он не похож на Бога (для женщины человек, которого она любит, и тот, которого она ненавидит, в равной мере лишены имени и зовутся просто «он»). Раз он получает свой фунт мяса и свою норму кирпичей, какое ему дело до остального?

И с этими словами горькие слезы наворачиваются у нее на глазах; но Белинда решительно отирает их. Она не хочет, чтобы Сара заметила, что она плакала.

– Не хочу, чтобы меня жалели! – говорит Белинда, вставая и оправляя одежду. – Она не должна жалеть меня! Пусть никто меня не жалеет!

Белинда идет в свою комнату, сменяет платье на более нарядное, старательно укладывает волосы и старается перед зеркалом придать лицу счастливое выражение. Но прежде чем она успевает добиться этого, с улицы раздается стук колес: ручная тележка, скрипя под весом гигантского сундука, медленно подкатывает к воротам. Сара приехала, а она не встречает ее! Эта мысль придает Белинде крылья; и румянец, и улыбка, которых она безуспешно добивалась перед зеркалом, оживляют ее лицо. Всего пять минут назад она не верила, чтобы что-нибудь могло возбудить в ней то радостное волнение, какое она испытывает теперь, заслышав знакомый веселый смех, завидев хорошенькое личико, напоминающее дрезденскую фарфоровую куколку, и эти ножки, обутые в чудовищно-нелепые башмаки. Когда они жили вместе, они почти никогда не целовались, или очень редко. Теперь же не могут оторваться друг от друга. Но одну ли только Сару целует Белинда? Не целует ли она также в ней свою погибшую молодость, свою дорогую любовь, свой милый Везенштайн?

Души обеих сестер – печальной старшей и сияющей младшей – захлестывает воспоминание об их тяжелом расставании в то ужасное январское утро. Некоторое время они обе не в силах произнести ни единого слова, даже если бы им посулили за это по тысяче фунтов. Их выводят из забытья звуки колокольчика и ощущенье чего-то круглого, плотного, крепко прижимающегося к их ногам. Это Панч! Он позабыл уже про неприятную цепь, на которой просидел всю дорогу от самого Лондона, и теперь в восторге от того, что его снова выпустили на свободу и он встретился со старыми знакомыми. Он радостно приветствует Слатти, но та лишь уворачивается, ворча и огрызаясь, наотрез отказываясь признавать его.

– Как? Это Панч! – восклицает Белинда, со смущенным смехом становясь на колени. Она берет на руки взволнованную собачку и ласково смотрит в ее черную мордочку. – Ты здесь, Панч? Скажи, пожалуйста, кто пригласил тебя приехать?

– Никто, – отвечает Сара смиренно, – но ему так хотелось повидаться с тобой и Слатти, что я не решилась отказать ему в этом; ты ведь не против? – вопрошает она с прежним лукавым блеском в глазах.

– Я – против? – повторяет Белинда с упреком, напирая на слово «я» и слегка прикладываясь губами к курчавой головке. – Панч, неужели ты думаешь, что я могу быть недовольна твоим приездом?

– Значит, он будет недоволен? – спрашивает Сара тихо.

– Он не любит собак, – отвечает Белинда, и лицо ее снова омрачается, словно кто потушил свет в ее глазах. – Он с трудом терпит и мою собачку.

– Вот как! – Сара состраивает гримасу и тихо присвистывает. – Может быть, и мое присутствие будет с трудом терпимо?

От необходимости отвечать (а ответ был бы либо грубостью, либо ложью) Белинду спасло то, что они вошли в дом и внимание Сары отвлеклось на другие предметы. Собачки бегут впереди, причем Слатти, хозяйка дома, ворчит довольно негостеприимно в ответ на любезные заигрывания Панча. Вся компания входит в гостиную.

– Неплохая комната! – покровительственно говорит Сара, оглядываясь. – Гораздо лучше, чем я ожидала; только мебель надо передвинуть.

– Мистер Форт против перестановок.

Сестра хохочет.

– «Мистер Форт»! Неужели спустя полгода после замужества ты все еще зовешь его «мистером Фортом»!

– Как же еще звать его? – замечает Белинда с натянутым и смущенным видом. – Его еще не произвели в пэры, он еще не «лорд Форт»!

– Я буду звать его Джеймсом! – твердо заявляет Сара. – Уверена, он будет не против!

Жена мистера Форта криво улыбается.

– Во всяком случае, это будет иметь для него прелесть новизны.

Такая горечь прозвучала в ее притворно-шутливом тоне, что Сара вдруг прекратила свой критический осмотр стульев в раннеанглийском стиле и гравюр Альбрехта Дюрера, столь обожаемых в оксбриджских гостиных. Вперив пристальный взор в старшую сестру и крепко схватив ее за запястья, она произносит:

– Мы теперь одни; скажи мне, как устроилась твоя жизнь? Ты довольна своим положением?

– Я должна показать тебе весь дом, – отвечает Белинда, как бы не расслышав вопроса сестры. – Ты должна увидеть мою комнату. И свою комнату тоже… Ее окна выходят на теннисный корт. Ты привезла ракетку и туфли? Мы обязательно должны поиграть в теннис!

Сара не настаивает на ответе на свой вопрос, но, идя за сестрой по лестнице, несколько раз качает головой.

– Вот моя комната, – говорит Белинда, открывая дверь. – А вот эта – его (в ее голосе при этом слышится легкое колебание, показывающее, что только боязнь насмешек сестры мешает ей называть своего мужа тем официальным титулом, к какому она привыкла). А вот эта (не открывая третьей двери, а только указывая на нее) комната старой миссис Форт.

– О, пожалуйста, представь меня ей! – с воодушевлением восклицает Сара. – Я всю жизнь мечтала увидеть его мать! Не обижайся, но в самой мысли о том, что у него есть мать, есть что-то ужасно комичное.

– Это бесполезно, – отвечает Белинда, не выказывая желания исполнить требуемое. – Она, по всей вероятности, примет тебя за своего сына.

– Ну, мы и правда похожи! – восклицает с восхищением Сара. – Неужели она так плоха? – спрашивает она, так высоко вскидывая брови, что они почти скрылись под волосами.

Белинда кивает в ответ.

– И постоянно задает разные вопросы?

– Постоянно.

– И ты постоянно на них отвечаешь?

– Конечно, отвечаю. Не все ли равно, разговаривать с ней или с кем другим.

В голосе Белинды слышится такая усталость и отвращение, что глаза сестры снова вопросительно устремляются на нее. Но на этот раз Белинда не дает ей опомниться и тянет ее дальше.

– А вот это твоя комната, – говорит она. Улыбка, похожая на ту, которой она встретила сестру, смягчила привычную теперь угрюмость ее лица. – Не правда ли, хорошо пахнет?

– Ты что, перенесла сюда все цветы из дома? – удивилась Сара, вдыхая аромат нарциссов. – Внизу я не видела ни одного букета.

– Мистер Форт не любит запах цветов, – возражает Белинда.

Она произнесла это покорным, спокойным тоном, не как жалобу, а как сухой факт.

– Да он вообще, я смотрю, мало что любит, – замечает Сара сухо.

Белинда оставляет это замечание без ответа.