Старинная история,

Но вечно в ней новизна,

И чье в ней сердце встретится —

Расколется она[104].

Да, на первый взгляд почерк кажется ей незнакомыми, но вот ей припоминается другое письмо, о котором, по правде сказать, она никогда не забывала, и почерк которого, хотя и менее твердый, имел странное родство с этим.

Белинда продолжает смотреть на письмо; ужас, не поддающийся описанию, сжимает ей сердце и лишает сил вскрыть его. Камин уютно потрескивает. Профессор переворачивает страницу. Он читает уже третье письмо, а она еще не принималась и за первое.

– Надеюсь, что вести из дому хорошие? – вежливо спрашивает он.

– Я… я надеюсь, – отвечает Белинда неуверенно. – Я еще не знаю.

Она должна, однако, справиться с этим нелепым смущением. По всей вероятности, даже наверняка, она жертва галлюцинации, случайного сходства. Нет сомнения, что сходство это ограничивается одним адресом. Стоит только увидеть само письмо, и все эти глупые фантазии рассеются. Белинда разрывает конверт и с трепетом глядит на подпись.

Нет, это не галлюцинация, не случайное сходство! Она не ошиблась; письмо подписано: «Дэвид Риверс». В первую минуту ею овладевает безумная радость, которая, однако, немедленно сменяется такой жгучей болью, что у нее темнеет в глазах.

Итак, он ей наконец написал! Что может он ей сказать теперь? Поздравить с замужеством? Он мог бы избавить ее от этого унижения! Она не станет читать его письмо! Лучше сжечь его, не читая, – потом… не сейчас! – когда можно будет сделать это незаметно.

Дрожащими пальцами Белинда снова складывает листок, прячет его на коленях под мехом и берет другое письмо – от Сары. Пробегает его глазами до конца и только на последней строчке обнаруживает: ни единого слова из прочитанного не задержалось в ее памяти. Бесполезно увиливать! Письмо должно быть прочитано. Оно жжет ей колени, пока лежит на них. Жжет ее всю изнутри. Лучше знать самое худшее, каким бы оно ни было. Но читать здесь, под взором мужа… ее мужа!

Она бросает на Форта отчаянный взгляд и, внезапно вскочив, вылетает из комнаты в спальню. Пусть он зовет ее! Он, кажется, и позвал, но она не отвечает. Она взбегает по продуваемой сквозняками лестнице и запирается в спальне на ключ. Профессор, смилостивившись, разрешил затопить камин и в ней, но тот так дымил, что огонь давно пришлось погасить. В комнате пронизывающе, свирепо, беспощадно холодно, но она этого не чувствует. Разве может быть холодно человеку, у которого в сердце точно раскаленное железо?

В одно мгновение она зажгла газ и свечи. Чтобы прочитать свой смертный приговор, необходимо ярко осветить комнату. Теперь она безумно торопится прочитать письмо, которое пять минут тому назад собиралась сжечь непрочитанным.

Она читает его стоя, и вот что оно гласит:

«Милнторп, Йоркшир, Парадайз-Роу, 5. 10 января».

Десятое января! Это день, когда была ее свадьба! Значит, он пишет ей не для того, чтобы поздравить с замужеством; он не мог еще знать о нем, когда писал!

«Слава богу! Наконец я могу написать вам, хотя думаю, что письмо мое будет бестолково, так как я обезумел от радости. Вы поняли, конечно, – вы всегда все понимали, – что́ удерживало меня вдали от вас. Конечно, вы слышали, как и все, о банкротстве, предшествовавшем смерти моего бедного отца и вызвавшем его кончину. Что бы вы ни слышали, не считайте его виновным. Я так плох по части писем, что лучше расскажу вам все при встрече. Но я не хочу допустить, чтобы вы заблуждались хотя бы одну лишнюю минуту, если я в силах этому помешать. Он разорился вследствие внезапного и совершенно неожиданного повышения цен на железо – как раз после того, как он взял огромный подряд на поставку рельсов в Америку по низкой цене. Такая беда могла случиться с любым, даже весьма проницательным и осторожным человеком. Вы знаете, чем он был для меня; я часто вспоминаю, как я вам надоедал своими рассказами об отце. Можете себе представить, каково мне было вернуться домой! Если бы у меня было время задумываться над своим положением, я бы, вероятно, не выдержал. К счастью, мне было некогда. А если бы я сломался, что́ было бы с матушкой и малышами? Едва закончились похороны, мы узнали, что мы настолько разорены, что матери едва хватит средств, чтобы просто выжить. А между тем у нее на руках осталось трое маленьких сыновей, которых необходимо воспитывать. Мне ничего не оставалось, как отказаться от всяких надежд на собственное счастье. Мы наняли маленький домик в грязном переулке в Милнторпе – я пишу в нем сейчас, но в настоящую минуту он кажется мне дворцом. Мне посчастливилось получить место клерка в торговом доме одного из старинных друзей моего отца. Но я никогда не умел скрипеть пером, и оттого, что приходилось целыми днями сидеть взаперти, я совсем расклеился. В итоге я вскоре переменил это место на другое – на заводе. Мы справлялись как могли; матушка проявила огромное мужество, и мои сестры тоже старались вовсю. Не единожды я собирался написать вам. Если бы вы ответили мне на записку, которую я нацарапал, уезжая из Дрездена, то думаю, что сделал бы это; но вы не ответили и, конечно, были правы. Целых восемнадцать месяцев я работал как вол, без выходных. Так как я не готовился к подобному, то мне было труднее, чем моим товарищам. Я жил изо дня в день, не решаясь заглядывать в будущее, как вдруг позавчера мы получили письмо от адвоката одного дальнего родственника, о котором мы мало знали и от которого ничего не ждали. В этом письме говорилось, что родственник наш умер и оставил нам по завещанию тридцать тысяч фунтов. Этой суммы, конечно, достаточно, чтобы обеспечить матушку и младших, и я могу теперь работать на себя. Вам решать, буду ли я работать и для вас тоже. Стоит ли удивляться после этого, что я не в состоянии писать толково? Могу ли я приехать к вам? И когда именно? Не заставляйте меня долго ждать ответа, иначе я, пожалуй, приеду без приглашения. Любимая! Любимая! Любимая! Полагаю, у меня нет права называть вас так, но не сердитесь. Это не я написал – оно само написалось, и я не могу это вычеркнуть, так красиво оно выглядит! После двадцати месяцев другой подумал бы, что его забыли, но вы не из тех, которые забывают. Любовь моя! Я уверен, вы не забыли Везенштайн!

Белинда одним духом прочитала письмо, не останавливаясь до самой подписи. Письмо дочитано, а она все еще не может отвести от него глаз. На одну секунду настоящее умерло для нее; она живет только прошлым. Забыла ли она Везенштайн? Она нежно улыбается. Такая улыбка ни разу не появлялась на ее лице после того дня, который она провела в Везенштайне. «Любимая! Любимая! Любимая!» Она считает их. Он три раза назвал ее любимой. Он говорит, что это красиво выглядит на бумаге. Он прав: выглядит и правда очень красиво.

Легкий шум выводит ее из оцепенения. Это всего лишь профессор ворошит угли в камине внизу в гостиной. Сквозь тонкий пол это можно явственно расслышать. Но и если бы то была труба архангела, возвещающая о кончине мира, она не могла бы сильнее развеять грезы Белинды. В глазах у нее появляется дикое выражение, когда она вновь пробегает строчки письма. Да, это очень приятное письмо. Ни одна женщина не могла бы пожелать более искреннего и нежного признания от любимого человека. Беда только одна: письмо опоздало на три дня. Оно пришло совсем некстати теперь, когда оно вклинивается между ней и выбранным ею мужем!

– Это мой собственный выбор! – говорит она. – В этом-то и вся соль шутки! – и она разражается смехом.

Звук собственного смеха пугает ее.

«Уж не схожу ли я с ума?» – спрашивает Белинда себя.

Она бросается к окну и открывает его. Она задыхается даже в этой ледяной атмосфере. Да и как можно мерзнуть, когда в самом сердце – каленое железо?

Буря уже стихла. Все кругом покрыто снегом и озарено бледной луной. Самой луны не видно, она стоит слишком низко, чтобы оставить дорожку на серебристой воде; о ее присутствии догадываешься лишь по бледным вспышкам пены, когда волны с грохотом обрушиваются на берег. Весь день шел снег, но бешеный ветер вымел мостовую до голых камней. Белинда видит под собой холодный влажный блеск плит. Какими жесткими они выглядят! И как же это высоко! Один шаг с этого подоконника – и она навсегда избавится от боли, от которой люди в смертной агонии умоляют их избавить. Но Смерть – тихий гений с перевернутым факелом, приносящий покой измученному сердцу, – совсем не похожа на того жуткого кровавого призрака, которого она сейчас зовет. Для такого шага ее отчаяние еще не достигло предела. Белинда с дрожью отстраняется от ледяного уличного воздуха и закрывает окно. Она садится к столу, берет письмо и медленно перечитывает от первого слова до последнего. Глаза ее сухи, и слез на щеках не видно. Говорят, что гроза менее опасна, когда начинается дождь, и худшее в человеческом горе изжито, когда появляются слезы. Но горе Белинды далеко еще от этого спасительного периода. Чего бы она не дала за несколько слезинок или за обморок, который бы хоть на время избавил ее от острой внутренней боли! Но и в том, и в другом утешении ей отказано! Ах, если бы он написал свое письмо парой дней раньше! Если бы она уступила страстным мольбам Сары отложить свадьбу на месяц! Если бы, если бы! Есть сотни таких если бы, которые могли бы открыть для нее рай! Но ни одно из них не сбылось.

– Это мой собственный выбор! – горько повторяет она, снова чувствуя страшное желание громко расхохотаться над мрачной иронией этих слов. Ее собственный выбор – сидеть здесь одной, продрогшей до мозга костей, пока в сердце медленно проворачивается раскаленный клинок. И она даже не смеет стонать вслух, чтобы не быть услышанной внизу, – тогда как могло бы быть…

Но она не смеет вызывать в воображении иную картину. Она чувствует, что это прямой путь к умопомешательству. Глаза ее дико блуждают по открытому письму и, как назло, останавливаются на самых восторженных строчках: «Я обезумел от радости!», «Стоит ли удивляться после этого, что я не в состоянии писать толково?».

Пока Белинда смотрит на эти слова, написанные с такой чистой, радостной верой, но которые теперь кажутся ей горькой и жестокой насмешкой, судорожное сухое рыдание сотрясает ее всю с головы до ног. Жалость, которую она до сих пор чувствовала только к самой себе, обращается теперь и на него. «Обезумел от радости» – а до каких пор? До тех, пока случайно не возьмет в руки газету и не прочтет в ней, что десятого января Джеймс Форт, профессор этрускологии в Оксбриджском университете, сочетался браком в церкви Святого Иуды на Мейфэр с Белиндой, старшей дочерью покойного Джона Черчилля, эсквайра из Черчилль-Парка, Лоамшир. Он не поверит этому. Он подумает, что кто-нибудь в шутку напечатал это. С унизительной отчетливостью – она и не знала, что память может быть такой цепкой, – в голове всплывают все те плоские шуточки и издевки, которыми они когда-то вместе осыпали человека, ставшего теперь ее мужем. Того самого, который прямо сейчас, как она слышит, возится с углем в камине в комнате под ней. Никому, кроме нее самой, Риверс не поверит. Но в каких словах сообщит она ему это? Снова яростное рыдание потрясает ее; но Белинда подавляет его и несколько секунд сидит неподвижно, задумавшись. Затем, очевидно, ей приходит в голову какая-то мысль, потому что она встает и, взяв в руки свечу, подходит к зеркалу. С минуту она всматривается в свое изможденное отражение. Слава богу, следов от слез нет. А единственный человек, чьему осмотру ей предстоит подвергнуться, не настолько наблюдателен, чтобы уловить перемену в ее облике.

Она, по-видимому, довольна результатом, потому что идет к двери, отпирает ее и, забыв притворить, спускается по лестнице и входит в гостиную.

Мистер Форт сидит все в той же позе, в какой она его оставила, с той только разницей, что, дочитав свои письма, он снова завернулся вместе с руками в свои пледы. Только лицо его, сморщенное и еще сильнее постаревшее от холода и раздражения, остается наружи.

– Где ты была? Что ты делала все это время? – ворчливо спрашивает он.

– Я была в своей комнате.

Белинда боялась, как бы что-то необычное в ее голосе не выдало ее и не заставило Форта оглянуться. Но нет – он даже не шелохнулся, скрючившись рядом с камином.

– Надеюсь, что наверху камин хорошо горит. Если в нем такая же решетка, как и в этом, то за ним надо постоянно присматривать.

– Я… я… Кажется, он вообще потух, – отвечает Белинда неуверенно.

До этой минуты ей не приходило в голову, сколько градусов мороза добавляли физическое страдание к ее душевным мукам.

– Что?! Потух?

Форт вскакивает и яростно дергает шнур звонка. Но так как служанка, по обыкновению, не спешит явиться на зов, то между мужем и женой начинается разговор.

– Ты, верно, заклеивала окна? – интересуется профессор Если же нет, то я, право, ума не приложу, что могло побудить тебя просидеть целый час в таком холоде?

– Я… я не заклеивала их. Если хочешь, то я сделаю это сейчас.

– Ты оставила дверь открытой.

– Да, прости, я сейчас закрою.

– Что ты там делаешь? Почему не сядешь?

– Я… я ищу «Дейли ньюс».

– «Дейли ньюс»? Зачем тебе «Дейли ньюс»? Неужели ты уже забыла, что скрутила из всех газет валик, чтобы заткнуть щель под дверью, хотя толку от этого все равно никакого, – неблагодарно доканчивает он.

– Я не брала «Дейли ньюс»; я отложила ее в сторону.

Белинда не объясняет почему.

– Да зачем она тебе? – переспрашивает Форт, раздражаясь от ее возни.

Белинда стоит на коленях перед шкафом, который ее супруг намеревался отдать под хранение бекона и откуда она не в силах была изгнать банки с вареньями и пикулями. Она совсем забыла про эти банки, и сейчас их вид – как странно, что такие мелочи могут хоть что-то значить на фоне огромного горя, – становится последней каплей. Позже ей будет казаться, что ничто не подводило ее так близко к мысли о самоубийстве, как эти банки с пикулями! Зачем ей нужна «Дейли ньюс»?! Ею овладевает отчаянная решимость. Она скажет ему зачем.

– Я хочу вырезать из этой газеты объявление о нашей свадьбе, чтобы послать его…

Она умолкает. Имя застряло у нее в горле. При всем желании она не может выговорить его.

– Моей матушке? – предполагает профессор. – Я уже послал его.

Белинда разражается таким же смехом, как и наверху, когда ей показалось, что она сходит с ума.

– Нет, не твоей матушке, а… одному моему знакомому.

Она нашла газету. Мгновенно, словно напечатанное ее собственной алой кровью, ее взгляд выхватывает из длинного списка нужное объявление. Корзинка для рукоделия, в которой лежат ножницы, стоит на столе под самым локтем мужа.

Белинда спокойно берет их и – чик-чик – аккуратно вырезает заметку при свете газа. Края должны быть ровными; ничто не должно выдавать ее волнения, ничто не должно сообщить тому, кому это предназначено, что каждый взмах этих тонких острых ножниц был словно ударом в ее собственное сердце.

– Не понимаю, к чему тебе понадобилось непременно сегодня вечером заниматься этим! – сердито замечает ее супруг, срывая злость из-за нерасторопности Марии на первой попавшейся под руку жертве – как делали до него и многие другие люди, куда более достойные, чем он. – Сельская почта уже ушла. По всей вероятности, все пути завалены снегом…

– Я знаю, знаю! – резко перебивает она. – Но мне хочется сделать это сегодня, потому что завтра я… я могу просто забыть.

* * *

Белинда ускользает в свою комнату незаметно, воспользовавшись появлением Марии, которая с большой неохотой оказывает им требуемые от нее услуги, так как не рассчитывает на чаевые: профессор тотчас же по приезде искоренил в ней всякую надежду на этот счет. Итак, Белинда опять очутилась наедине с собой, но она знает, сколько продлится ее одиночество, так как вскоре должна прийти Мария, чтобы затопить погасший камин. Надо торопиться. Открыв несессер, Белинда вынимает из него лист почтовой бумаги и конверт; надписывает на конверте адрес, а на листке крупным, старательным, разборчивым почерком пишет: «От Белинды Форт». Все это заняло не более минуты: тяжелых шагов Марии еще не слышно; к счастью, та будет медлить настолько, насколько сможет. Белинда бережно промакивает написанное, на мгновение замирает, без слез созерцая дело своих рук, а затем подносит бумагу к сухим губам и запечатлевает торжественный прощальный поцелуй на своем имени – на «Белинде», тщательно избегая слова «Форт». Она ни на миг не сомневается, что Риверс догадается об этом; а кто может лишить их прощального поцелуя? Затем, не медля более, она старательно складывает бумагу, вкладывает в нее объявление, упаковывает то и другое в конверт и запечатывает. Слава богу, сделано! И теперь ей нестерпимо хочется, чтобы письмо немедля отправилось в путь. Оно, конечно, не покинет Фолкстон этой ночью, но, по крайней мере, она сделает все, что от нее зависит. Мысль о том, что письмо пролежит здесь до утра и завтра она снова его увидит – Боже правый! каким же будет это пробуждение! – выше ее сил. Но кому доверить его? Марии? Эта строптивая особа ни за что не согласится выйти на улицу в такую погоду, и никто бы не посмел ее в этом упрекнуть. Мальчишке-чистильщику? Тот наверняка сунет его в карман и тут же о нем забудет. Почему бы не отнести его самой? Почтовый ящик всего в двадцати шагах от их двери. Не успела эта мысль мелькнуть у нее в голове, как она уже начала действовать.

В мгновение ока она достала из шкафа шляпу и меховую накидку, застегнула их так быстро, как только позволяли дрожащие пальцы, и скользнула вниз по лестнице. Она на цыпочках прокралась мимо двери гостиной – лишняя предосторожность, так как профессор, хоть и не совсем глух, давно утратил ту остроту слуха, которая после сорока сохраняется лишь у немногих. К счастью, она не встретила, как того опасалась, Марию с ящиком угля. Входная дверь не была заперта и открылась легко – даже слишком легко: едва она отодвинула засов, как неведомая сила, точно натиск десяти тысяч титанов, рванула дверь настежь. Лишь после неоднократных усилий, собрав всю свою силу, она сумела наконец затворить ее за собой. Дверь захлопывается с таким грохотом, от которого – она знала по прежнему опыту – содрогается весь дом.

И снова Белинда громко смеется. Луны опять как не бывало; тучи снова заволокли небо и море. Бешеный шторм возобновился с прежней силой. Кажется, ныне весь мир подчинился ему и его грозной сестре – метели. Воздух до того наполнен белой снежной пылью, тонкой и плотной, как мука, – что тяжело дышать. Белинда с трудом переводит дух. Она приостанавливается, чтобы не потерять равновесие и не быть унесенной ветром. Затем снова смело движется вперед одиноким борцом с разбушевавшейся стихией. Время от времени она поворачивается спиной к снежному вихрю, чтобы перевести дух, но ни на минуту не жалеет о том, что вышла на улицу. Белинда не чувствует ни страха, ни вражды к разъяренной стихии. В душе у нее свирепствует такая же буря. Ей даже приятно бороться с нею. Это как будто облегчает бремя, которое давит ей грудь, отгоняет безумие, которое казалось так близко. И все же эти двадцать ярдов стоят сейчас двадцати миль.

Наконец она добирается до почтового ящика – сквозь просвет в метели Белинда увидела его красный бок. Она нашла отверстие и опустила в него конверт, старательно припрятанный под накидкой, чтобы сохранить его в целости и сохранности. Все! Письмо ушло! И его не вернуть, так же как не вернуть прогулки в Везенштайне или друга, на гроб которого мы бросили горсть земли. Но Белинде некогда об этом думать. Новый, еще более яростный порыв ветра заставляет ее ухватиться за почтовый столб. Стоит ей разжать руки, как снежный вихрь подхватывает ее и с неистовой силой швыряет вдоль набережной.

На одно жуткое мгновение ей кажется, что ветер сбросит ее с обрыва прямо в ревущую бездну волн – она слышит в темноте, как они с яростью терзают тесаные камни причала. В этот миг она убеждается, что жизнь, которая представлялась ей постылой, все еще для нее дорога.

С огромным усилием ее ноги вновь обретают опору. Ослепленная снегом, оглушенная ветром, сквозь метель и вьюгу она с трудом добирается до дома и наконец попадает под его надежный кров.

Мария сначала не узнает ее – до того Белинда залеплена снегом, – но та не обращает внимания на ее удивленные восклицания. Быть может, она настолько оглушена бурей, что даже и не слышит их.

В полубессознательном состоянии поднимается она по лестнице в спальню. Газ все так же ярко горит в ней, как и в тот момент, как она уходила из нее. Мария наконец растопила камин; в спальне новобрачной полно света. Достаточно света и для того, чтобы увидеть пресс-папье, которым она только что промокнула три слова своего извещения.

Она снимает листок промокательной бумаги и подносит его к зеркалу. Как отчетливо проступили эти три слова: ни одной буквы, ни единого штриха не пропущено!

«От Белинды Форт». Она шепчет это снова и снова, едва слышно. «От Белинды Форт! От Белинды Форт!»

Ее приводит в чувство голос, доносящийся снизу:

– Белинда!

Это муж зовет ее. Пусть зовет!

Голос звучит громче и настойчивее:

– Белинда! Белинда!

Но ведь это голос человека, который всю жизнь будет звать ее «Белинда!». И разве не сама она дала ему право звать ее Белиндой, приказывать Белинде, отчитывать Белинду и – хуже всего – ласкать Белинду? К чему теперь этот бессмысленный, бесполезный бунт? Она поспешно стряхивает снежную пыль с накидки, стаскивает промокшие башмаки, приводит в порядок влажные волосы и спускается в гостиную. Внешне спокойная – ведь никто не заметит бешеный вихрь в ее голове и лихорадочный блеск глаз.

Она обнаруживает своего супруга в той же позе. Кажется, ей было бы легче выносить его и все происходящее, если бы он хоть сколько-нибудь переменил положение. Но нет! Он все так же сидит у камина, ссутулившись и что-то бормоча под нос.

– Я много раз тебя звал, – говорит он с вполне понятным раздражением, – неужели ты не слышала?

Белинда не отвечает, потому что все еще не может справиться с собой.

– Где ты была? Что ты делала?

– Я уходила из дому.

– Из дому? Ты, должно быть, с ума сошла?

– Я сама иногда так думаю, – отчетливо отвечает она, глядя мужу прямо в лицо.

– А можно спросить, – продолжает он с сарказмом, – что побудило тебя выбрать такую прекрасную погоду для прогулки?

– Я ходила отправить письмо.

– Пфф!

Она села на прежнее место, напротив него. Хлесткий норд-ост высек густой, царственный румянец на ее обычно слишком бледных щеках.

– О вкусах не спорят, – медленно произносит она, – мои вкусы не раз подвергались осуждению; но ты, по крайней мере, не имеешь права жаловаться на них. Хочешь, я тебе почитаю?

И говоря это, она берет книгу и без дальнейших церемоний начинает читать.

Переход от ледяного уличного воздуха к относительному теплу комнаты производит странное ощущение. Голова кружится, но Белинда не обращает на это внимания и читает. Буквы прыгают у нее перед глазами, но она все читает и читает. Смысл прочитанного совершенно ускользает от нее, но она читает дальше.

– «Если бы можно было доказать, что какой-нибудь из сложных организмов не прошел через ряд многочисленных и постепенных изменений (через сколько лет могу я надеяться умереть?), то моя теория оказалась бы вполне несостоятельной. Но я не знаю такого случая. Нет сомнения, что существуют организмы (может ли человек страдать больше, чем я?), промежуточные ступени которых нам неизвестны…»

Ах, как несносно прыгают буквы и кружится голова! Но сейчас все снова выровняется и затихнет. Она читает дальше.

– Пожалуйста, повтори последнюю фразу. Я не могу уследить за твоей мыслью; ты читаешь какую-то бессмыслицу!

Но вместо того чтобы исполнить требование профессора, Белинда роняет книгу из рук и сама вслед за ней валится на пол. Ее желание исполнилось: она лишилась чувств.