Уже трое суток как Белинда замужем. Все люди – рабы своих привычек; удивительно даже, с какой податливой легкостью мы прилаживаемся ко всякой новой обстановке, которую судьба посылает нам. Но как ни скоро привыкаешь ко всякой новизне, все же трое суток – срок слишком короткий для того, чтобы успеть приноровиться к какому бы то ни было новому положению. Во всяком случае, Белинда еще не привыкла к тому, что она замужем. Ей все еще представляется чем-то невероятным – мало того, чудовищным, – что она сидит за завтраком напротив профессора Форта в их съемной фолкстонской[102] квартире и разливает бледный чай из английского металлического чайника, старательно припоминая, сколько кусков сахара он любит, – а она успела уже заметить, что муж терпеть не может повторять свои указания. Не менее чудовищным ей кажется и то, что она согревает ему пальто, разрезает газеты и заказывает обед с соблюдением правил удобоваримости пищи и экономии, каких он от нее требует. Эти трое суток показались ей невероятно долгими. Ей кажется, что она будто уже целые месяцы глядит на безобразную отделку камина в гостиной и тщетно старается задернуть куцые шторы из легкой летней материи на окнах, лишенных ставней и дребезжащих от ветра; будто целые месяцы слушает вечные стоны, вздохи и завывания этого ветра и шум морских волн, разбивающихся о холодные берега; целые месяцы прогуливается с профессором Фортом взад и вперед по Лизу[103]: шесть кругов в одну сторону, шесть – в другую; целые месяцы пишет под его диктовку письма до тех пор, пока рука у нее не онемеет, и читает ему вслух до тех пор, пока не охрипнет. Что касается чтения и письма, то она не ропщет: чем больше, тем лучше! Ничто, кроме труда, непрерывного труда, не может заглушить слов Сары, мучительно раздающихся в ее ушах: «В этом нет никакого смысла!» Но она не хочет их слышать. Если бы даже они и справедливы, то какой толк прислушиваться к ним теперь? И кроме того, чтение и письмо избавляют от разговоров. Ибо несомненно: как бы ни был человек предан умственным занятиям, а стоит только пожить с ним под одной крышей, чтобы увидеть, что он живет не одним умом, – Белинда уже обнаружила, что ее профессор интересуется и многим другим. Удивительно даже, что он теперь гораздо меньше толкует об отвлеченных вопросах, чем о цене на уголь и негодности служанок в меблированных комнатах. Обсуждение первого из этих предметов привело к тому, что Форт уже предложил своей молодой жене довольствоваться одним камином на двоих и употреблять для этого не более двух корзинок угля; а второй – занимает и теперь его мысли и язык. Итак, они сидят за завтраком: Белинда перед металлическим чайником, а супруг напротив нее, перед блюдом с жареным беконом, поглощающим все его внимание.

– Совершенно невозможно, – медленно произносит он наконец, – чтобы мы вдвоем съели полтора фунта бекона за три дня. Тем более мне показалось, что ты его вчера совсем не ела.

– В самом деле? – отзывается Белинда равнодушно. – Я уже не помню.

– И если верно то, – продолжает мистер Форт, а глаза его со строгим укором перебегают с блюда с беконом на сахарницу, – что, как только что нам объявила Мария, от фунта сахару, купленного мною вчера, остаются всего только эти несколько кусков, то очевидно, что здесь происходит форменный грабеж.

– Это ужасно непорядочно с их стороны, – беззаботно замечает Белинда, поправляя волосы, которые никак не хотят гладко лежать на голове с тех пор, как их больше не причесывает горничная. – Если бы ты позволил мне взять с собой Дженнингс, она бы за всем присмотрела.

– Я был против того, чтобы брать с собой горничную, – отвечает Форт, задетый ее словами, – потому что считал и до сих пор считаю, что это привело бы только к лишним расходам. Что касается провизии, – прибавляет он, внимательно оглядывая комнату, – то здесь, как я вижу, есть несколько шкафов, и потому почему бы нам не держать…

– Как! Держать бекон в шкафу в нашей единственной гостиной! – восклицает Белинда с негодующим смехом. – Ты это несерьезно!

– Если ты можешь предложить иной способ защитить наши запасы от расхищения, то я буду рад его выслушать, – сердито отвечает профессор.

– Даже если бы они съедали по целому окороку в день, – с горячностью возражает Белинда, презрительно вздергивая свой изящный носик, – то я бы нашла, что это меньшее зло в сравнении с необходимостью жить в атмосфере мелочной лавки!

Говоря это, она поспешно встает и направляется к окну; воздух Фолкстона, по-видимому, не придает ей аппетита, и все остальное время завтрака она простаивает спиной к «экономисту», восседающему за столом. Уже не в первый раз в течение последних трех дней Белинда убеждается, что взгляды мужа на разные житейские дела совершенно расходятся с ее взглядами. Она знала, что не любит Форта, но не знала, что он будет появляться в ковровых туфлях в гостиной. Склонность к домашней обуви в зале и привычка плотно ужинать, не переодеваясь к столу, – разве этого недостаточно, чтобы разрушить счастье новобрачной? Но хуже всего – возможно, потому что это случилось только что, – ее задел этот последний пример того, насколько их точки зрения диаметрально противоположны. Это раздражение не проходит и теперь, когда она стоит после завтрака у окна, угрюмо барабаня пальцами по стеклу.

За ночь выпал снег – тонкая пелена достигла самого края моря, коснувшись того места, где прибой омывает берег холодными серыми волнами. Жалкое зрелище: не пышный покров, глубокий и чистый, а какая-то облезлая тряпка, сквозь которую после каждого шага видна черная мерзлая земля. С тем же тяжелым чувством Белинда идет в церковь (сегодня воскресенье) и пытается убедить себя, что не обрадовалась, узнав, что муж не намерен ее сопровождать. Она идет по обдуваемому ветром утесу мимо дома священника, смешиваясь с толпой прихожан. Это сытый, довольный поток людей: матери в дорогих мехах ведут за руки нарядных детей, отцы со взрослыми дочерями, мужья с женами. Едва ли найдется хоть кто-то столь же молодой, как Белинда, кто шел бы в одиночестве. Но она не думает об этом.

Она смотрит на океан, почти полностью скрытый густым туманом. Лишь в одном месте брезжит слабое сияние – бледный отблеск тусклого золота, в котором скользит маленькая рыбацкая лодка, и ее простые паруса преображаются в этом свету. На сердце у Белинды так тяжело, что она боится признаться даже самой себе в глубине своего отчаяния.

«И это тот человек, за чей разум я вышла замуж? – с неприязнью спрашивает она себя. – Это он должен был научить меня жить интеллектуальной жизнью? Это тот самый ученый и мудрец, чьи идеи должны были вырвать меня из круга мелких забот и приобщить к великим истинам? И этот человек теперь поглощен копеечной экономией, подсчитывая сырные корки и свечные огарки!»

Она достигла церкви, но даже за ее порогом гнетущее чувство не проходит. Оно стоит между ней и рождественским убранством; между ней и раскланивающимся причтом; между ней и словами молитв. В здание случайно залетел несчастный скворец. Всю службу он мечется под сводами над головами людей, от одного окна к другому. Дети с праздным любопытством вертят головами, провожая его взглядом. На протяжении всей проповеди Белинда слышит отчаянный стук клюва о стекло – птица тщетно пытается выбраться. Белинда думает, что они в одинаковом положении. Скворец тоже влетел в эту ловушку по своей воле. Когда служба заканчивается, Белинда задерживается, чтобы сунуть полкроны в руку церковному старосте (интересно, что сказал бы профессор Форт о такой расточительности?), и горячо просит его открыть настежь все двери и окна, чтобы дать скворцу возможность спастись. Но какой служитель сможет когда-нибудь выпустить на волю ее саму?

На обратном пути она видит, что распогодилось. Солнце разогнало туман, светит ярко и даже немного греет. Волны – совсем кроткие, как летом, хотя мороз все еще покалывает, словно в воздухе рассыпаны тысячи перочинных ножиков. Возможно, дело в том, что небо просветлело, а возможно, два часа, проведенные наедине с собой, помогли ей собраться с силами, чтобы смелее принять свою участь и тот жареный бекон, который ее олицетворяет.

«Я сама на это пошла! – твердо говорит она себе. – И теперь дело сделано. Остается лишь делать хорошую мину при плохой игре и ни за что не признаваться, что я хочу все вернуть назад. Хуже, чем сейчас, в моей жизни уже не будет! (Она вздрагивает.) Наверное, это к лучшему, что самое трудное досталось мне вначале; в Оксбридже все станет более сносно. Я должна выучиться смотреть на мир его глазами: пересчитывать рисинки для пудинга и беречь старую заварку! – Она брезгливо кривит губы. – Но держать бекон в шкафу в гостиной я не позволю!»

Этого настроя ей хватило до конца дня. Решимость извлекать из ситуации только хорошее оказалась достаточно крепкой, чтобы выдержать даже тот момент, когда муж принялся дотошно изучать воскресный ростбиф – не лишили ли мясо его природного жира. Он ест медленно, с каким-то размеренным чавканьем, которое невыразимо раздражает Белинду, но она терпит и даже заставляет себя не отворачиваться. Раз уж этому человеку суждено жевать напротив нее, покуда смерть не разлучит их, не благоразумнее ли будет привыкнуть к этому зрелищу? С тем же упорством Белинда переносит и мелкие испытания во время их дневного моциона. Когда они вышли на набережную Лиз, перед ними открылась широкая медно-красная дорога, бегущая по волнам к заходящему солнцу, Белинда просит позволения сбежать вниз по ступеням на склоне утеса, чтобы постоять у края морской пены и посмотреть, как тяжелые волны вздымают угрюмую грудь океана. Но профессор и слушать не желает. Только бодрый шаг и строго определенное количество кругов по набережной – вот прогулка, которую он признаёт. Незачем стоять и смотреть на закат или на проходящие мимо корабли; нет лучшего способа заработать застой крови и расстроить печень. Они встречают тех же людей, что и вчера, и позавчера, и тех же, кого увидят завтра. Те же инвалидные коляски, тех же собак. Бледную больную женщину с ее заботливым грузным мужем, ребенка-калеку, резвых колли, пустоголовых шпицев и маленьких шустрых скотчтерьеров.

Решимости Белинды хватает даже на предвечерний час, который она обычно терпеть не может. Будь ее воля, этого времени и вовсе не существовало бы – сумерки сразу сменялись бы газовым светом. Но в распорядке дня профессора Форта существует определенный ритуал: он откидывается в кресле с закрытыми глазами и не желает, чтобы его беспокоили. Спит он или погружен в раздумья – она этого не знает. Ей остается только сидеть напротив, обреченной на такую же праздность, но лишенной его покоя. Опущенные шторы скрывают море, сперва багряное от заката, а после посеребренное луной. В темноте она не видит ни блеска хрусталя, ни безвкусных ваз на каминной полке. Она не смеет даже поворошить угли, чтобы огонь разгорелся ярче и позволил ее молодым глазам читать при его свете: если их ворошить, они прогорают быстрее. В такой час влюбленные, глядя в пламя камина, строят воздушные замки и видят лица своих избранников. Но какой замок может построить она? Чье лицо посмеет увидеть? Затем наступают долгие часы чтения вслух. Это самое сносное время дня, так что здесь ее выдержка не является такой уж заслугой. Но продержится ли она завтра? Если да, то душа ее действительно из самого крепкого волокна. Едва занялось утро, как уже стало понятно: наступает один из тех дней-бичей, которыми Бог хлещет этот мир. Такие даты помнят долго, с ними потом сверяют тяжесть всех последующих бедствий. Это день, когда гибнут целые флотилии, когда вековые дубы валятся десятками, а поезда заносит снежными сугробами. День, когда насмерть замерзают овцы на склонах гор и путники, застигнутые метелью на проселочных дорогах.

Снег обычно ложится тихо, но сегодня он беснуется. Ветер свирепствует: это не западный ветер, весело гоняющий тучи, а беспощадный норд-ост; неистовые мокрые хлопья летят сплошной стеной, будто под ударами какой-то адской плети.

Когда Белинда спускается к завтраку, на всей набережной нет никого, кроме злосчастного мальчишки из булочной, который, низко склонив голову, пытается пробиться сквозь ледяной, острый как бритва ветер. Трудно представить себе день, менее подходящий для жизни в хлипком летнем домике у моря. Жилье Фортов не лучше и не хуже любого другого в этих краях: такие же тонкие стены, такие же рассохшиеся рамы, такие же огромные щели между дверью и порогом и такие же куцые шторы. Хотя все двери и окна закрыты, кажется, будто сидишь на улице, только сквозняки здесь еще злее. Даже в теплом, прочно выстроенном доме сейчас бы пробирал озноб, а здесь холод проникает до костей и завладевает всеми мыслями. Это не тот умеренный холод, о котором можно забыть усилием воли. О нем помнишь каждую секунду: с момента пробуждения до той минуты, когда, дрожа всем телом, снова забираешься в постель.

Профессор, всегда отличавшийся зябкостью, просидел весь день у камина, поставив ноги на его решетку и закутавшись не только во все теплые вещи, имевшиеся в его собственном гардеробе, но еще и во все то, что нашлось у Белинды. Позабыв про экономию, он зажег газ и растопил камин, из которого при каждом порыве ветра в комнату врывалось облако удушливого, вонючего дыма.

Белинда, хотя и тоже продрогла до костей, не подошла к камину. Она стоит у окна с клеем и полосками бумаги в окоченевших руках и заклеивает все щели в плохо пригнанных рамах, сквозь которые ледяной ветер свистит и завывает. Время от времени она обращается за указаниями к живой груде тряпья, восседающей у камина, стараясь сдержать дрожь, от которой у нее стучат зубы, а главное – стараясь противиться безнадежному унынию, овладевшему всем ее существом, и не слушать ироничный демонический голос, нашептывающий ей на ухо: «Вот он – твой медовый месяц; вот он – избранный тобою супруг!»

Весь день длится снежный ураган. Весь день море, которого по временам совсем не видно сквозь белый вихрь, ревет и бьется о берег. Снег облепляет стекла, замерзает на них, и мрачная комната становится еще мрачнее. Ни души не видно на улице от самого темного рассвета до ранних сумерек. Окончив оклейку рам, Белинда спрашивает голосом, которому тщетно старается придать бодрость: не уменьшился ли сквозняк? Но в ответ получает лишь унылое «нет». Из-под двери дует так, что все старания заклеить окна кажутся напрасными. А ведь дверь бумагой не заклеишь.

– Но под нее можно положить мешки с песком, – предлагает Белинда с той же отчаянной попыткой поддержать в себе бодрость духа. – Быть может, в доме найдутся мешки с песком?

Она сейчас же позвонит и спросит!

Но мешков в доме не имеется, и хозяйка, ожесточенная, как и все, непогодой, сердито отвечает, что никто никогда не требовал от нее ничего подобного. Однако Белинда еще не исчерпала всех своих средств.

– Я думаю, – говорит она, – если свернуть все эти газеты толстым жгутом и заложить их под дверь, это поможет от сквозняка. Могу я взять их все? «Пэлл-Мэлл», «Спектейтор», «Академию», «Таймс»?

Получив разрешение, она перебирает их, чтобы выбрать наиболее пригодные для своей цели, и взгляд ее нечаянно натыкается на собственную фамилию: «Форт – Черчилль». Это объявление о ее браке, напечатанное в «Дейли ньюс». Белинда роняет газету, точно та ее укусила. Газетный жгут оказывается таким же бессильным оплотом против ветра, как игрушечная плотина, возведенная детскими руками, – против моря. Но так как она сделала все, что могла, то считает себя вправе присесть к огню, натянув до самых ушей свое меховое манто. Она предлагает мужу почитать вслух.

– Премного благодарен, – отвечает профессор угрюмо, – но при моем нынешнем состоянии я не в состоянии на чем-либо сосредоточить внимание.

Он как будто обижен тем, что Белинда берет в руки книгу. Но и она точно так же не в силах сосредоточиться. В ее уме вертится вопрос: наступит ли когда-нибудь конец этому бесконечному дню? И тут же возникает другой, не менее мучительный: стоит ли желать, чтобы этот день поскорее прошел, когда за ним должны последовать другие, точь-в-точь такие же? С самого завтрака ничто не нарушало их уединения, за исключением перемены блюд за ранним обедом и перепалки из-за мешков с песком. Никто не заглянул к ним за целый день – даже почтальон! Без сомнения, всякое сообщение приостановилось вследствие метели. Воцарилась тьма, если только можно сказать «воцарилась» о том, что и так господствовало весь день. Газ горит ярче, камин разожжен заново, и в комнате появляется некое подобие вечернего уюта. Пульс у Белинды учащается, и кровь начинает живее обращаться в жилах. И вдруг – о благословенное счастье! – входит служанка с пачкой писем в обветренных руках. Слава богу! Сообщение все-таки не прекратилось! Вот лондонская почта, которая должна была прийти в восемь часов утра. Белинда с жадностью хватается за письма. Они не могут принести ей добрых вестей, но хотя бы нарушают убийственное однообразие и скуку этого дня. Кроме того, письма рассеивают ужасное чувство полной отрешенности от всего остального человечества, которое давило ее весь день. Профессор получил целую кучу писем. А для Белинды имеется большой пухлый конверт, надписанный рукой Сары. Белинда ближе придвигается к огню и плотнее запахивает свое меховое пальто. Она намерена с комфортом насладиться чтением. Она вскрывает конверт, и из него падает целых шесть вложений: записка от Сары, четыре письма, надписанных знакомыми женскими почерками, и одно – незнакомым мужским. Но действительно ли этот ей почерк незнаком?