После того рождественского утра Сара только впустую тратила свое красноречие, уговаривая сестру. Какие бы картины она ни рисовала, какие бы ораторские приемы ни пускала в ход и какие бы горькие слезы ни проливала, толку из этого не было ровно никакого. Стоит ли взывать к камню или плакать над ним? По уступчивости характера и впечатлительности Белинду отныне можно сравнить только с камнем. Она отвечает угрюмым упорным молчанием на все мольбы и убеждения сестры. Неизвестно даже, слышит ли она их. Белинда не подает ни малейшего знака, и ее лицо не выдает никакой эмоции. С флегматичным безразличием она слушает – или делает вид, что слушает, – поток сарказма, поношений и насмешек, которые Сара изливает из своего «рога изобилия» на ее будущего мужа. Они не пробуждают в ней ни гнева, ни боли. Она и не пытается прервать сестру. По-видимому, ей совершенно все равно. Но в конце концов, когда Сара замолкает, просто запыхавшись – но никак не от недостатка рвения, видит бог! – все остается ровно на той же точке, с которой началось. Измотанная и обескураженная, Сара наконец сдается. Впрочем, она не отказывает себе в удовольствии присовокуплять к имени будущего зятя какое-нибудь бранное прилагательное при каждом удобном случае. Лишь исчерпав весь запас английских ругательств в адрес его самого и его матери, она утихает. Свою досаду Сара теперь вымещает на собаках: повязывает каждой на хвост лоскут черного крепа. Панч в ярости, Слатти сгорает от стыда, а Джейн преисполнена гордости, так как питает любовь к нарядам, как и большинство дурнушек.

С лицом, застывшим как кремень, идет Белинда навстречу своей участи. И ни собаки, ни люди не могут отсрочить дату венчания. Никакие обстоятельства не могут заставить эту дату перенести, так как Белинда наотрез отказывается от того, чтобы ей шили приданое.

– С упрямой женщиной ничего не поделаешь! – говорит миссис Черчилль, качая головой, но глаза ее становятся ярче, а щеки румянее и глаже, по мере того как приближается десятое января и отъезд на юг Франции. – Полагаю, тебе лучше знать, как распорядиться своей судьбой; к тому же в Оксбридже тебе не понадобятся наряды. Единственный раз будучи там, я нашла, что все местные женщины ужасно fagotté[98]!

Миссис Черчилль умолкает и пожимает плечами при этом воспоминании; но едва она это делает, на ее губах появляется улыбка. Она думает о том, что во время путешествия ее кошелек будет заметно тяжелее благодаря тому, что Белинда отказывается от приданого.

– Белинда меня очень огорчает, – говорит она спустя некоторое время младшей внучке, – но ты ведь знаешь, что ее не переубедить! Она упряма как мул! И так как она стоит на том, чтобы я на нее не тратилась, то, знаешь, – глаза ее при этом заблестели, – я думаю, что могу позволить себе немного лишних расходов: я, пожалуй, все же куплю то плюшевое пальто, отделанное мехом, которое так тебе понравилось на днях у Сесиль. Хочешь? – прибавляет она, ласково и игриво трепля внучку по щеке.

– Нет, не хочу! – отвечает Сара сердито. – Это кровавые деньги!

Брачный контракт составлен; Белинда обеспечена на случай своего вдовства, а также обеспечены и дети, которые могут у нее родиться. Разрешение на венчание получено, и кольцо куплено. Профессор Форт привез его примерить в одно прекрасное утро, и Белинда, со сжатыми белыми губами, мертвенно-бледная, надела его на палец. В доме по-прежнему тихо. Ни суеты, ни картонок с покупками, ни свадебных подарков. Мисс Черчилль сурово настаивает на том, чтобы бракосочетание ее держалось в полной тайне. Она готова вынести замужество, но не может вынести подарков и поздравлений. Гости их дома ни о чем не подозревают.

Миссис Черчилль, со своей стороны, предпочла бы, чтобы о помолвке провозгласили со всех крыш. Это придало бы ей весомость и прочность, которой ей пока не хватает. Помолвку, о которой всем известно, труднее расстроить, нежели такую, о которой знают всего два-три человека.

– Какая странная и капризная эта Белинда, – говорит она, возвращаясь как-то из парка с младшей внучкой. – Почему, если она твердо решила выйти за него замуж, она возражает против того, чтобы людям об этом объявили? Как ты думаешь: могу я шепнуть об этом Кроуфордам, Далзеллам, леди Хант и… ну, нашим близким знакомым? Я уверена, что они будут обижены тем, что мы скрывали это от них, и кроме того, они наверняка подарят ей что-нибудь ценное. Если даже она и равнодушна к украшениям, то они могут подарить ей столовое серебро. Едва ли, – прибавляет она с улыбкой превосходства, – в семействе Форт найдется много серебра!

– И ты думаешь, – возражает Сара с яростным взглядом и презрительно кривя губы, – что чем больше людей об этом узнает, тем крепче Белинда будет пригвождена к необходимости исполнить это? Неужели ты думаешь, что после всех этих лет я не понимаю тебя?

Старшая дама смущена и больше не возвращается к своему предложению.

Да и к чему? Теперь даже она успокоилась насчет неизменности участи, ожидающей ее внучку. Очевидно, что нет никакой надобности привязывать Белинду узами приличий и общественного мнения к ее эшафоту.

Десятое января наступило, а она так и не выказала никаких признаков колебания. Для большей тайны бракосочетание назначено на девять часов утра. Нет ни единой души приглашенных, ни подружек невесты, ни шаферов, ни свадебного кортежа.

Даже миссис Черчилль, услышав про ранний час, назначенный для свадьбы, попросила, подобно званым гостям, о которых говорит Писание[99], извинить ее. Быть может, испугало ее не одно только холодное зимнее утро. Быть может, ей не особенно хотелось быть очевидцем церемонии, которую она, конечно, ускорила своими молитвами.

– Я надеюсь, дитя мое, что ты не сочтешь это за бессердечие, – говорит она, появляясь в дверях своей туалетной комнаты в прелестном кружевном капоте, когда внучка спускается по лестнице к карете. – Но ты ведь знаешь, каковы лондонские церкви, и знаешь, как я страдаю от невралгии. Как ты мило выглядишь! – с улыбкой прибавляет она, оглядывая костюм из грубого коричневого сукна, такой темный, что в тусклом свете он кажется почти черным, и простенькую закрытую шляпку, которую внучка выбрала для своего венчания.

Белинда улыбается; об этой улыбке бабушка ее не могла впоследствии вспоминать без неприятного чувства.

– В самом деле? – говорит она. – И так похожа на невесту, не правда ли?

– Собственно говоря, – продолжает старшая дама, поспешно заминая свой неудачный комплимент, – я буду гораздо полезнее дома; распоряжусь, чтобы весь дом был как следует натоплен к твоему возвращению из церкви. Ты найдешь во всех комнатах жарко пылающие камины.

– Я не вернусь сюда, – отвечает Белинда спокойно.

– Не вернешься? – спрашивает бабушка крайне удивленным тоном. – Разве вы тотчас же уезжаете за границу?

– Нет; но нам ни к чему возвращаться.

– А по чьей вине, позволь спросить? – возражает бабушка с неловким смехом. – Если бы ты позволила мне действовать так, как я хочу, то вам следовало бы вернуться, а я накрыла бы хороший завтрак, созвала гостей, были бы подарки и спичи!

– Да! Но это было бы против моего желания, – отвечает Белинда, слабо улыбаясь. – А ведь ты сама говоришь, что tous les goûts sont respectables – нужно уважать любые вкусы. Я боюсь, бабушка, что опоздаю, если еще промедлю. Прощай, бабушка.

Она мягко и дружески произносит последние слова и подставляет миссис Черчилль свою холодную щечку для поцелуя. Миссис Черчилль неохотно вспоминала впоследствии об этом поцелуе, как и о давешней улыбке Белинды. Ощущение было такое, будто она целует мертвеца.

И вот Белинда едет в церковь по унылым утренним улицам, покрытым самой худшей грязью – талым потемневшим снегом. Фонарщики только-только погасили лампы, хотя лучше бы они этого не делали вовсе. Рядом сидит сестра. Слезы текут по щекам Сары, и она не думает вытирать их. В своих горячих маленьких ручках (ведь даже в промозглое январское утро гнев согревает) она крепко сжимает холодные пальцы Белинды. Мальчишки-приказчики отворяют ставни лавок; в пустых витринах галантерейных магазинов вместо дорогих тканей и изящных кружев видны лишь голые доски да каркасы вешалок; посиневшие служанки скребут ступеньки подъездов; на улице появляются повозки молочников.

– Неужели ты не хочешь тоже поплакать? – произносит наконец Сара сквозь рыдания.

– Зачем? – спокойно отвечает Белинда. – Я сама так решила.

– Это-то и хуже всего! – восклицает Сара страстно. – Если бы ты действовала ради какой-нибудь великой цели – спасти бабушку от работного дома или меня от виселицы, – то в этом еще был бы резон! А сейчас в этом нет никакого смысла!

«В этом нет никакого смысла!» – эти слова звучат и кружатся в ушах Белинды до самого конца пути. Наконец они у дверей церкви. Экипаж останавливается.

– Вот мы и подъехали к эшафоту! – говорит Сара с новым взрывом рыданий, отчаянно сжимая руки сестры. – Белинда! Еще не поздно! Еще есть время! Ты еще можешь повернуть назад!

– У меня нет желания поворачивать назад, – возражает Белинда с твердостью, хотя голос ее слаб и тих, а губы совсем белые. – Зачем, если это мой собственный выбор?

Они выходят из экипажа. У дверей их встречает двоюродный брат, который в качестве ближайшего родственника должен вести невесту к алтарю; он дрожит от холода и находится в дурном расположении духа.

– Он уже приехал? Он здесь? Я его не вижу! – говорит Сара с последним проблеском надежды, жадно вглядываясь вглубь церкви, где уныло мерцают редкие газовые рожки в густом утреннем полумраке. – Увы! – прибавляет она с внезапным разочарованием в голосе. – Его так-таки не хватил паралич в последнюю минуту, какая досада!

Они входят в церковь; впереди ковыляет старая неопрятная служительница в черном чепце; Белинду ведет под руку двоюродный брат, Сара следует за ними, выставляя свое горе напоказ. Они подходят к алтарю, на котором зажжены свечи, и их мигающее пламя озаряет нетерпеливого пастора и двух пожилых людей: жених привез с собой из Оксбриджа приятеля одних с ним лет и одной профессии. Кузен Черчилль никогда прежде не видел жениха, а приятель последнего никогда не видел невесты. Обе стороны с непритворным удивлением взирают друг на друга.

В продолжение всей церемонии молодой Черчилль, который сам когда-то ухаживал за Белиндой, но получил вежливый и твердый отказ, сердито дивится про себя, гадая, что, черт возьми, заставило кузину предпочесть ему этого старого безобразного сморчка.

В продолжение всей церемонии свидетель жениха в немом изумлении взирает на печальную красавицу, которая неизвестно по каким причинам согласилась соединить свою судьбу с судьбой его престарелого друга. Он с досадой размышляет о том, что она, по всей вероятности, положит конец их прогулкам, курению трубок, бесконечным спорам об энклитике de[100] и прочим подобным разговорам, которые велись ими чуть ли не сорок лет кряду.

В продолжение всей церемонии жених раздраженно поглядывает через плечо, пытаясь понять, откуда тянет сквозняк, который донимает его, несмотря на черную бархатную ермолку, прикрывающую его голову. Одна Белинда не смотрит ни направо, ни налево. Если бы она и впрямь была статуей, на которую сейчас так походит, она не могла бы стать менее неподвижной, не замечающей пронизывающий холод и любопытные взгляды. Она кажется воплощением каменного равнодушия. Только раз оживает она на минуту, но словно от удара ножом. Этот удар наносится словами: «Оставив всех прочих, принадлежи лишь ему одному, пока вы оба живы!»

«Оставив всех прочих!» О, она была избавлена от нужды оставить того, другого. Разве он не опередил ее! Разве он не оставил ее первым!

Сара, внимательно наблюдающая за ней, видит, как ее пепельно-серые черты искажаются мучительной судорогой, и невольно подается вперед. Что, если сестра упадет в обморок! Ее вынесут из церкви, и, быть может, ее еще удастся спасти! Она ведь еще не обвенчана! Церемония еще не окончена! Но новый взгляд на сестру рассеивает эту мимолетную надежду. Белинда не собирается падать в обморок. К ней снова вернулась ее неподвижность. Она снова мертва.

И вот все кончено; все – даже имена подписаны в ризнице. Пастор поздравляет молодых, но рассеянно и торопливо. Он думает о том, успеет ли он обогреться и позавтракать, прежде чем отправится на похороны в Кенсал-Грин[101], где ему предстоит служить. Приятель жениха и кузен Черчилль поздравляют молодых; но из уст первого поздравления звучат с сомнением, а из уст второго – с иронией. Одна Сара молчит. Карета дожидается у подъезда; лошадь беспокоится, подгоняемая холодом. Уличный подметальщик и двое озябших мальчишек смотрят на выход этой странной свадебной процессии. Жених, укутанный до самого носа в пальто и шарф, прощается со своим приятелем. Невеста поворачивается к сестре.

– Все кончено! – говорит она прерывистым голосом. – Теперь назад пути нет!

– Нет! – отвечает Сара мрачно.

– Скажи мне что-нибудь, Сара, пожелай мне чего-нибудь хорошего!

Она обхватила руками шею сестры в приступе непривычной нежности и прижалась ледяной щекой к горячей, влажной от слез щеке Сары.

– Я желаю тебе… я желаю тебе… – лепечет Сара сквозь рыдания, разрываясь между почти непреодолимым желанием пожелать сестре скорейшего вдовства и пониманием того, что любое другое пожелание прозвучит как издевка.

– Ты… ты не находишь, что пожелать мне! – говорит Белинда дрожащим голосом. – И ты права: желать действительно нечего.

– Я… я желаю тебе, – говорит Сара, доведенная до последней степени отчаяния этим тоном и судорожно цепляющаяся за сестру так, что и десять женихов не смогли бы их разлучить, – я желаю тебе еще много раз встретить этот день! – И она разражается истерическим смехом. – Это двусмысленное желание, и ты можешь вложить в него какой угодно смысл.

Вот последние слова, которые слышала Белинда Форт, прежде чем экипаж увез ее. Кузен Черчилль проводил Сару домой в кебе; эта поездка была для него крайне тягостной, так как Сара всю дорогу заливалась горючими слезами, упрекая себя за то, что не сумела найти для сестры более сердечного напутствия.