Зима наступает, близится Рождество, – и, как это нередко случается теперь в величайшей столице мира, оно является в почти полном мраке, в удушливой желтой тьме. Газ приходится зажигать с десяти часов утра. Фонари уныло коптят от неприметного рассвета до беспросветной ночи. От ядовитых испарений газа заодно с убийственным действием зловонного тумана, проникающего во все щели, печально вянут и блекнут растения и цветы в жардиньерках, несмотря ни на какой тщательный уход. Сквозь удушливую темноту колокола звонят каким-то подавленным, глухим звоном: кебы осторожно едут шаг за шагом, а омнибусы и вовсе не ходят. Никто из семьи Черчилль не смог отправиться в церковь, и от этого или под влиянием тумана расположение духа всех домочадцев стало еще хуже.

Миссис Черчилль любит ходить в церковь на Рождество; для нее это своего рода условие, неисполнение которого может, по ее мнению, повредить ей и в этом мире, и в мире ином.

– Не понимаю, что, кроме самой неизбежной необходимости, может заставить людей проводить зиму в Англии! – восклицает она, привычно жалуясь и капризно щелкая застежками молитвенника, в котором читала положенные на этот день псалмы.

Сара, ее единственная собеседница, ничего не отвечает – не потому, что она поглощена каким-нибудь занятием, но потому, что замечание это кажется ей избитым и пустым.

– И я далеко не уверена, что нам вообще удастся в конце концов уехать, – продолжает старшая дама, видя, что напрасно ждет сочувствия. – Я совсем не уверена в Белинде, – объявляет она раздраженным голосом, – она вполне способна отказать ему в последнюю минуту. Как ты думаешь? Слышишь, что я тебе говорю, или нет? Как ты думаешь: не откажет она ему в последнюю минуту?

– Уж точно не потому, что я мало просила ее об этом, – отвечает Сара угрюмо.

– Послушай, я, признаться, не считаю, что ты имеешь право отговаривать ее, – возражает миссис Черчилль сердито. – Я нахожу, что это не твое дело. То, что ты крайне дурно поступила с ним, – еще не причина, чтобы подбивать сестру поступить так же. Из человеколюбия и сочувствия к нему я считаю себя обязанной настаивать на том, чтобы ты не отговаривала сестру!

– Можешь настаивать сколько тебе угодно, – непочтительно отвечает Сара, причем ее мягкое круглое личико вдруг становится упрямым и жестким, – но пока я дышу, я буду стараться помешать такому чудовищному самоубийству!

– Самоубийству! – повторяет гневно миссис Черчилль. – Пфе! Ты была бы очень благодарна, если бы кто-нибудь назначил тебе такое же хорошее содержание, как он ей! Тоже мне, самоубийство!

– Почему ты сама не выйдешь за него замуж, если он тебе так нравится? – цинично вопрошает Сара. – Ему, кажется, все равно, на ком из нас жениться, лишь бы взять кого-то из семьи. Он, похоже, увлечен нашей породой вообще, а не кем-либо из нее в частности. Выходи за него сама и увози в Канны; уверяю тебя, я палец о палец не ударю, чтобы помешать этому!

– Он человек не без достоинств в своем роде, – продолжает миссис Черчилль, притворяясь, что не замечает иронического предложения своей внучки, – хотя его достоинства такого свойства, что не могут быть оценены такой, как ты. Он не красавец, конечно, но… – она замялась, подыскивая похвалу, – у него выразительное лицо. Он назначил Белинде отличное содержание; это даже меня удивило. Ей двадцать один год, и это ее первое bona-fides[93]; я считаю, что ты окажешь ей плохую услугу, если заставишь ее отказаться от такого выгодного предложения.

– Окажу я ей этим услугу или нет, – упрямо возражает Сара, направляясь к двери, – но обещаю тебе, что буду отговаривать ее до самых ступеней алтаря; и так поступила бы и ты, если бы только сознавала свой долг. Знай, – сердито оборачивается она, уже взявшись за ручку двери, – что я и теперь иду к ней для того, чтобы отговаривать ее.

Сказано – сделано. Она находит Белинду, как и ожидала, в маленькой задней комнатке, но не за тем занятием, за каким ожидала ее найти. Она не погружена в свои вечные учебники и упражнения; на этот раз Белинда отложила их в сторону. Она сидит на ковре у камина; отсветы огня бросают уродующие тени на ее щеки, которые кажутся впалыми и исчерченными морщинками. Перед ней раскрыты старые бювары, старые шкатулки для рукоделия и тому подобные детские реликвии. На коленях у нее лежит раскрытая карманная записная книжка в сафьяновом переплете, которую она поспешно накрывает руками при входе Сары, словно желая спрятать.

– Я привожу свои вещи в порядок, – говорит Белинда с виноватой улыбкой. – Видишь, какой вокруг меня хаос? Вот коробочка с английским пластырем[94], которую ты мне подарила в день моего рождения, когда мне исполнилось восемь лет. Помнишь, как мы любили дарить друг другу английский пластырь? А вот несессер, который бабушка привезла мне из Бата[95]; помню, что я плакала, потому что твой был куда лучше. Уже тогда, – прибавляет она, задумчиво глядя на маленькие ржавые старые ножницы и потускневшую иглу для продевания тесьмы, – все это и началось.

– Что ты рассматривала, когда я вошла? – спрашивает Сара, опускаясь на колени рядом с сестрой.

Белинда вздрагивает. Ее первым движением было еще крепче прижать к себе свое сокровище. Но она передумывает.

– Ты вполне можешь посмотреть на них еще разок, прежде чем они отправятся в огонь, – говорит она спокойно, хотя щеки ее вспыхивают. – Не вижу причины, к чему мне их прятать; это реликвии привязанности, почти такой же «жаркой» и такой же «надежной», как и бабушкина любовь. Вот, – подносит она к глазам Сары один за другим засохшие цветы, с презрением держа их двумя пальцами, – это было когда-то гарденией, а вот капский жасмин, а вот тубероза! Как они красивы! Как они хорошо теперь пахнут! Ну, нагляделась? А теперь в огонь.

И говоря это, несмотря на протянутую руку Сары, невольно пытавшуюся остановить ее, она бросает сухие скелеты цветов в камин, где они сгорают с легким треском.

Белинда следит за ними сухими, застывшими глазами.

– Ты довольна? – говорит она, поворачиваясь к сестре и показывая ей совершенно пустую книжку. – Теперь цветы все сожжены, остается только сжечь мое любовное письмо. Обидно, не правда ли, получить всего только одно любовное письмо в жизни? Желаешь ли прочесть его вновь, прежде чем оно последует за этими милыми цветами, или его можно отправить в огонь прямо сейчас?

– Дай его мне! – восклицает Сара, хватая небольшой листок бумаги, весь измятый и истрепанный от частого перечитывания и закапанный слезами. – Быть может, прочитав его теперь, хладнокровно, я лучше пойму его смысл!

– Если желаешь, я могу облегчить тебе задачу, – горько говорит Белинда. – Я могу процитировать его тебе наизусть.

Огонь в камине горит слабо и тускло. Сара поднимается и становится прямо под газовым рожком, чтобы недостаток света не помешал ей изучить документ. Но если бы даже она читала его и при ярком июньском солнце, результат был бы тот же.

– Я ничего не могу из него понять, – говорит она уныло, возвращая письмо Белинде, – но… но не сжигай его!

С минуту Белинда колеблется, с дрожащими ресницами и трепещущими губами глядя на этот маленький поблекший листок. Затем в одно мгновение он последовал за цветами…

Сперва бумага съежилась и скорчилась, словно ей было больно гореть; затем одна или две строки проступили совершенно отчетливо, прежде чем улететь черной копотью в дымоход. Дольше всех держалась и последней исчезла фраза: «О, прости меня!»

После этого наступает молчание. Сара угрюмо опускается в кресло, а Белинда снова принимается разбирать и сортировать свои детские сокровища. Но видно, что руки ее действуют машинально, а ум занят совсем другим.

По прошествии четверти часа Белинда заговаривает тем вялым и безжизненным тоном, который стал теперь для нее привычным:

– Я хотела спросить твоего совета… Мне нужно знать твое мнение: обязана ли я по чести рассказать обо всем профессору Форту?

Белинда вдруг умолкает с внезапным судорожным вздохом.

– Если ты думаешь, что твое признание может заставить его порвать с тобой, то непременно расскажи! – отвечает Сара угрюмо. – Расскажи ему не только про то, что было, но и про то, чего никогда не бывало. Обещаю тебе, что и я призову на помощь все свое воображение!

– Неужели я в самом деле должна рассказать ему? – стонет Белинда с такой острой болью в голосе, что сердце Сары сжимается.

– Рассказать! – восклицает она с состраданием в голосе. – Бедное мое дитя, да что тут рассказывать?

– И в самом деле, что! – соглашается Белинда с горькой покорностью.

Но она, по-видимому, чувствует облегчение.

– Если бы мне было что рассказать, – прибавляет она спустя минуту, – но, как ты верно заметила, тут и говорить не о чем; ведь человек не отвечает ни перед кем за причуды своего собственного воображения. Но даже если бы и было, ему нет дела до моего прошлого, не правда ли? Я обязана давать отчет мужу в своих поступках только с десятого числа следующего месяца!

– С десятого числа следующего месяца! – повторяет Сара яростно. – Значит, в этот день для тебя непременно будет воздвигнута виселица?

– Если ты думаешь, что, выражаясь так оскорбительно, ты заставишь меня отказаться от замужества, то ты ошибаешься, – отвечает Белинда в приступе горестного, болезненного раздражения. – Ты знаешь, что чем скорее я не буду «стоять на пути» – а я теперь всегда стою, – тем скорее вы сможете отправиться на юг.

– Прибереги свои шпильки для бабушки, которая их заслуживает, – замечает Сара, задетая за живое. – Я их не заслуживаю.

– Я знаю, что не заслуживаешь! – восклицает Белинда с раскаянием. – Но ты мне дороже всех на свете, а меня теперь точно кто-то толкает жалить дорогих мне людей.

– Это как раз подходящее настроение для того, чтобы идти на вис… к алтарю, не правда ли? – замечает Сара саркастически.

И снова они погружаются в молчание.

– Видит бог, теперь я жалею, – прерывает наконец Сара тягостное молчание, – я жалею, что сама не вышла за него замуж. Как бы мне ни противен был этот брак, но он не мог бы сделать меня такой несчастной, как тебя. Тростинка клонится к земле там, где дуб ломается. К тому же благочестивая надежда на скорое вдовство, которой ты неспособна предаваться при твоей добродетельности, поддерживала бы меня!

Белинда отвечает лишь печальной улыбкой.

– Ты продолжала бы жить с бабушкой и с собачками, – продолжает Сара всерьез, – она стала бы любезнее обращаться с тобой, когда бы знала, что ей больше не на кого рассчитывать, а она и вправду может быть очень мила, когда захочет. И со временем, в один прекрасный день, Риверс мог бы вернуться. Нет, нет! – решительно перехватывая и удерживая за запястья руки сестры, которыми та спешит закрыть свое измученное лицо. – Мне все равно, приятно тебе это слышать или нет! Мне все равно, больно ли тебе; ты должна меня выслушать – и выслушаешь. Со временем… Риверс… мог бы… вернуться! Он может вернуться, и представь, что это случится после десятого января!

Она драматически умолкает и впивается глазами в бледные дрожащие черты, так беззащитно выставленные под ее пронизывающий взгляд. Вместо ответа раздается лишь вздох, похожий на стон.

– Я не могу объяснить тебе причины, – продолжает Сара, – я так же мало о нем знаю, как и ты, но я твердо убеждена… какое-то предчувствие говорит мне, что тут произошла какая-то ошибка, какое-то недоразумение, это отсрочка, независящая от его воли!

– Отсрочка, независящая от его воли, в продолжение целых полутора лет! – произносит Белинда с болезненной иронией. – Как это правдоподобно!

– Письмо могло затеряться.

– Письма никогда не теряются, – безнадежно произносит она.

– Ну как хочешь! – нетерпеливо восклицает Сара. – Но все-таки убеждение мое непоколебимо: он со временем вернется. Каково тебе будет его увидеть! Каково будет представить его своему мужу, мистеру Форту!

Сильным рывком Белинде удается вырвать одну руку, но она служит плохой защитой, а другую ей так и не удалось освободить – Сара держит ее крепкой и властной хваткой.

– Я прямо вижу, как он входит в комнату с пылающими глазами, – продолжает Сара в каком-то пророческом исступлении, – они ведь не слишком похожи на глаза мистера Форта, не так ли? – и ты представляешь их друг другу: «Мой муж, мистер Форт! Мистер Риверс!» Я завидую тебе в эту минуту!

Тут Белинда наконец вырывается.

– Это уже слишком! – говорит она сдавленным голосом, пытаясь прорваться к двери. – Пусти меня! Я должна уйти! Я больше не могу этого выносить!

Но Сара падает на колени и хватает сестру за платье.

– Ведь в действительности будет еще хуже! – убеждает она Белинду трепещущим голосом. – И ты не сможешь убежать от действительности! Неужели ты полагаешь, что на всей земле найдется хоть один уголок, где ты сможешь от нее скрыться?

Что-то в тоне Сары даже больше, чем ее удерживающий жест, остановило бегство Белинды. Она замирает, словно пригвожденная к месту, с мертвенно-бледным лицом.

– Слишком поздно! – жалобно шепчет она.

– Нет, еще не поздно! – кричит Сара в диком волнении, обхватывая колени сестры. – Будет слишком поздно после десятого, но не сейчас. Брось его! Откажи ему! Что ему за дело? Какой вред это ему нанесет? Посмотри: разве он стал несчастнее оттого, что я отказала ему?

Белинда все еще стоит бледная и дрожащая, бессмысленно устремив взгляд в пространство. Перед ней, хотя глаза ее, кажется, ничего не видят, стоит то ужасное видение, вызванное сестрой.

– Это невозможно! – слабо произносит она.

– Нет, возможно! – утверждает со страстным жаром Сара. – Дай мне шанс, и я покажу тебе, возможно это или нет! Позволь мне самой сказать это Форту! Сделай мне этот подарок на Рождество – это было бы лучшее из всего, что я получала! Я скажу ему, – смеясь несколько истерически, – что это фамильная особенность нашей семьи!

Быть может, смех Сары приводит Белинду к нормальному состоянию чувств. С глубоким вздохом она возвращается к действительности.

– А кто скажет об этом бабушке? – спрашивает она с саркастической улыбкой. – Кто осмелится объявить ей, что ее «любимицу» в конце концов у нее не отнимут?

– Я! – восклицает Сара с восторженной готовностью. – В мире мало вещей, которые доставили бы мне большее удовольствие. Позволь мне пойти прямо сейчас! Куй железо, пока горячо! – Она вскакивает и в свою очередь быстро направляется к двери. Но теперь уже Белинда удерживает ее.

– Пустое! – холодно произносит она. – Это был лишь полет фантазии с моей стороны. Было бы забавно напугать ее, но на самом деле у нее нет причин для тревоги. Что же случилось такого, что может заставить меня изменить мое намерение? – безжизненным тоном произносит она. – Твое живописание было таким ярким, что на мгновение я подумала, будто он вернулся… Но нет. Этому не бывать. Я думаю, – доканчивает она с горькой улыбкой, – что, если бы я ждала его возвращения, я бы прождала всю жизнь.

– Я не прошу тебя ждать всю жизнь! – кричит Сара, удваивая ту энергию убеждения, которая, как она с разочарованием видит, до сих пор расточалась попусту. – Я прошу тебя подождать только один месяц! Неужели (с едкой насмешкой) радости, которых ты ждешь от своей замужней жизни, так велики, что ты не в силах отложить их на четыре недели?

– К чему мне их откладывать? – спрашивает Белинда с раздраженностью во взгляде и движениях. – Если бы все делалось по-моему, то я уже теперь была бы замужем. Нынешнее неопределенное положение хуже всего; от этого можно сойти с ума.

Сара снова падает на колени перед сестрой и снова просительно обхватывает руками ее колени.

– Один месяц! Один только месяц! – умоляет она. – И, может быть, еще до того, как месяц пройдет, ты будешь на коленях, как я сейчас, благодарить Бога и меня за то, что я спасла тебя от погибели. Один месяц! Один только месяц!

Сара прижалась головой к подолу платья сестры, и слезы ее, на которые она вообще так скупа, струятся по шерстяной ткани. В голосе ее слышится такой повелевающий призыв, что разбитое сердце Белинды трепещет от его звуков. Снова перед ней встает то видение, но изменившееся и прекрасное: Риверс входит в комнату, и между ним и ею не встает никакая сухая педантичная фигура.

Но пока она так стоит в нерешительности, трепеща и грезя наяву, дверь комнаты в самом деле отворяется, и кто-то входит в нее. Не Риверс ли? Увы, нет, не он!

– С праздником вас! – громогласно изрекает мисс Уотсон, шумно вваливаясь в комнату и кидая им свое поздравление, точно булыжник. – Я только что поздравила бабушку с Рождеством, но она что-то не в духе, а? Вы не находите, что она сдает? Как-то не похожа на себя обычную!

Сара вскакивает на ноги, потеряв свое обычное самообладание, – первым ее порывом было скрыть свое заплаканное лицо от любопытных глаз навязчивой гостьи.

– Эге! Да и вы обе что-то не очень сияете! – кричит та, вопросительно поглядывая на расстроенные лица обеих девушек. – Что случилось? Рождественские счета! Или простудились? Похоже, вы простужены! – сосредоточивает она все свое внимание на Саре, личико которой так непривычно к слезам, что их следы обозначаются на нем резче, чем на всяком другом, для которого слезы – обычное явление.

– Да! У меня ужасная простуда! – отвечает та, с жадностью хватаясь за эту отговорку, причем обычное небрежное самообладание понемногу возвращается к ней. – И очень застарелая! На вашем месте я бы не подходила близко, а то заражу вас от одного взгляда!

– Вот еще! – пренебрежительно отвечает мисс Уотсон. – Вам бы следовало принимать холодные ванны круглый год и носить фланелевое белье. Посмотрите на меня!

– И вы полагаете, что у вас такая приятная внешность благодаря холодным ваннам и фланели? – с невинным видом спрашивает Сара, поглядывая исподтишка на свое затуманенное отражение в маленьком зеркале Чиппендейла[96] над камином, чтобы увидеть, в какой мере она оправилась.

Но мисс Уотсон не слышит этого вопроса.

– До сих пор не понимаю, как я вообще сюда добралась! – продолжает она, пододвигая кресло к огню и ставя свои огромные ноги на каминную решетку. – На улице нет ни одного кеба. Я пробиралась на ощупь вдоль перил на Беркли-сквер[97]; пять или шесть раз меня чуть не переехали.

– Боже мой, как жаль, что этого не случилось! – бормочет Сара вполголоса.

– Я не припомню такого Рождества! А вы? Я как раз спрашивала вашу бабушку, помнит ли она за весь свой долгий век, чтобы когда-либо бывала такая погода на Рождество.

– Если вы взывали к «долгому веку» бабушки, – саркастически замечает Сара, – то неудивительно, что у нее испортилось настроение; нет в мире темы, которую она ненавидела бы сильнее.

– Я так ей и сказала – что вид у нее очень скверный, – продолжает гостья благодушно, греясь у огня и потирая колени. – Она говорит, что это из-за климата; что он по капле вытягивает из нее здоровье. Она, кажется, спит и видит, как поехать на Ривьеру… Почему она до сих пор не уехала? – устремляет она снова свои острые и пытливые глазки на сестер. – Она говорила, что есть какая-то досадная помеха – что это, а?

– Мы не в силах с вами расстаться, – дерзко возражает Сара, с тревогой посматривая на сестру. – Вот в чем дело.

Но любопытство мисс Уотсон не притупить насмешкой. Этот тяжелый толедский клинок не отклонить легкой рапирой.

– Может, дело в фунтах и шиллингах, а? – настойчиво допытывается она. – Ривьера с каждым годом дорожает! Нет? Или дело в ком-то из вас? Да? – Она пытается получше разглядеть Белинду. – Может быть… какая-нибудь интрижка, а?

– Вы угадали! – насмешливо восклицает Сара. – От вас бесполезно что-либо скрывать: мы ведем переговоры о моем браке с архиепископом Кентерберийским. А так как он не может оставить свою епархию, мы решили, что и мне лучше находиться поблизости.

Очевидно, что из Сары ничего не вытянешь, а потому гостья переносит свое внимание на другую сестру.

– Все корпите над латынью, Белинда? – спрашивает она поддразнивающим тоном. – Профессор Форт помогает вам делать упражнения? Он часто к вам заходит? Вы часто его видите? Он не приглашал вас к себе в Оксбридж, а?

На эти вопросы Белинда отвечает так неохотно, что младшей сестре вновь пришлось прийти ей на выручку.

– Разумеется, – иронично отвечает она, – но он говорит, что не примет нас, если мы не захватим и вас.

– Что до этого, – возражает мисс Уотсон, чья носорожья кожа осталась совершенно нечувствительной к уколам сердитой насмешницы, – то я и сама подумываю туда наведаться. Что вы скажете насчет того, чтобы собрать компанию? Мы заставим его устроить нам завтрак и поводить повсюду – эти профессора всегда в восторге, когда могут накормить и все показать. А если нам удастся разыскать Риверса, мы заставим и его пойти с нами.

Она с триумфом поглядывает на своих слушательниц, воображая, что те с радостью уцепятся за ее предложение. Но обе они молчат, не в силах издать ни звука.

– А propos, о Риверсе, – продолжает мисс Уотсон, слишком увлеченная звуком собственного голоса, чтобы заметить отсутствие ответа, и обращаясь в особенности к Белинде: – На днях со мной произошел очень странный случай. Я не отошла и пяти ярдов от вашего дома, как встретила его. Я сразу спросила его: не к вам ли он направляется?

– И что же он вам ответил? – спрашивает Сара с некоторой торопливостью, которую не смогла унять.

– Он сказал: «Нет».

– По крайней мере, коротко и ясно, – отзывается Сара, принужденно смеясь и стараясь своей тоненькой девичьей фигуркой загородить сестру от гостьи.

– Я спросила его, почему нет. Сказала: «Зайдите, они вас ждут».

– Надо сказать, что вы не всегда привержены истине, – резко замечает Сара, – мы вовсе не ждали его. Но что он ответил на это? Был ли его ответ и на этот раз так же краток и вежлив?

– Он ничего не ответил; быстро пошел дальше и окликнул кеб; но я не удивлюсь, если он все же как-нибудь зайдет к вам, – утешающе заметила мисс Уотсон. – Я крикнула ему вслед, когда он уже уезжал, чтобы он обязательно навестил вас. О, неужели это звонок к ленчу? Боже мой, как пролетело утро! Я полагаю, – заключает она с громким и уверенным смехом, – что вы угостите меня ломтиком говядины и рождественским пудингом, а?