Наступает следующий день. На дворе идет снег, но редкими, нерешительными хлопьями, которые тают, едва коснувшись мостовой, и делают ее еще грязнее. Миссис Черчилль стоит у окна, с отвращением взирая на погоду, а Сара с собаками устроилась на ковре перед камином.

– Вот что нас ждет в продолжение целых пяти месяцев! – восклицает миссис Черчилль, адресуя это сердитое замечание отчасти уличной грязи и мгле, отчасти своей внучке.

Но ответа нет. Все внимание Сары поглощено Панчем: она приманивает его сахарным бисквитом, припасенным от завтрака, чтобы тот исполнил лучший номер из своего репертуара, а именно прикинулся мертвым. Это зрелище, столь разительно контрастирующее с его обычным поведением, демонстрирующим избыток жизненных сил, вызывает неизменное восхищение у всех окружающих.

Как бы то ни было, сам Панч менее всего благоволит к этой затее. Приказание «умри!» приходится повторять многократно, прежде чем он наконец нехотя повалится на бок; но даже тогда он то и дело поднимает голову и вскакивает, так что зрителю приходится в значительной степени дорисовывать воображением картину смерти.

– Что за климат! – продолжает возмущаться миссис Черчилль. – Господи, Сара, зачем ты позволяешь Джейн так отчаянно шуметь?

И вопрос этот весьма кстати. Джейн, стоя на задних лапках, добровольно производит целый ряд упражнений: она танцует, прыгает, служит, «умирает» – делает все, на что совершенно не способна, лишь бы отвлечь на себя внимание, которым безраздельно владеет Панч. Слатти же со своим вечным малодушием забилась под стул, дуясь на светский успех собрата.

– Как можно проводить зиму в Англии – это выше моего понимания! – продолжает старая леди, зябко отходя к камину. – Если бы Белинда нам не мешала, мы бы уехали за границу.

– Почему же Белинде не поехать с нами… Нет! – Сара грозит пальцем Панчу, который стремится преждевременно воскреснуть. – Смирно! Умри! Умри! Голову вниз! Смерть!

– Я никак не могу себе этого позволить; и кроме того, – пожимает плечами бабушка, – она бы испортила все удовольствие. Она стала такой угрюмой, настоящая «мокрая курица».

– Не все же могут вечно паясничать, как мы с тобой, – непочтительно отвечает Сара.

– Мы бы поехали на юг, – продолжает миссис Черчилль, не обращая ровно никакого внимания на тон внучки, к которому она, впрочем, давно привыкла; ее глаза сияют при одной мысли о таком празднике. – Мы бы провели неделю в Париже и каждый вечер ходили в театр. Я непременно должна увидеть Жюдик[84] в новой пьесе. Мы бы махнули в Монако попытать счастья… Если бы только… – ее веселый тон переходит в тон нетерпеливой досады, – если бы только Белинда не стояла у нас на пути.

Миссис Черчилль слишком благовоспитанная женщина, чтобы говорить громко, но произношение у нее отчетливое и чистое; она не глотает окончания слов, как привыкли делать многие англичане. Человеку, входящему в комнату, невозможно было бы ее не расслышать, тем более что Джейн наконец угомонилась и перестала оглашать комнату лаем и визжанием.

Сара приподнимает голову. Ей показалось, что дверь тихо притворилась. Мысль, быстрая как молния, заставляет ее оттолкнуть собак и броситься на площадку. Да! Она не ошиблась! Белинда медленно спускается по лестнице спиной к сестре. Но еще прежде, чем та обернулась на зов младшей, Сара по одному виду ее спины понимает: она все слышала. Она в пальто и, очевидно, уходит из дому.

– Ты уходишь? – спрашивает Сара с таким виноватым лицом и голосом, будто она сама, а не бабушка изрекла злополучные слова, услышанные Белиндой.

– Да.

– В такую погоду? – Сара поежилась.

– Да.

– Одна?

– Да.

– Пешком?

– Нет.

– В кебе?

– Да.

– Куда ты отправляешься? – кричит Сара, с тревожным любопытством следуя за сестрой к входной двери.

– Я еду в Национальную галерею, где должна встретиться с мистером Фортом.

– В Национальную галерею? Но почему же он не может приехать сюда?

– Потому что здесь, к несчастью, вряд ли найдется столь же прекрасное собрание картин, как там, – язвительно отвечает Белинда. – Он хочет показать мне одну особенную картину ранней итальянской школы.

Горькое предчувствие охватывает Сару.

– Не езди! – порывисто восклицает она, хватая сестру за руки. – Я уверена, что его картина так же мало стоит внимания, как и он сам. Пусть подождет. Пойдем обратно к камину.

Но Белинда решительно высвобождает свои руки и открывает дверь на улицу.

– Я рада, что хотя бы пару часов не буду стоять у вас на пути, – ледяным тоном бросает она.

Когда расстроенная Сара снова поднимается по лестнице, ей приходится смахнуть со своих веселых голубых глаз нечто весьма похожее на слезинку.

* * *

Смеркается. Короткий зимний день близится к вечеру. В Национальной галерее, в ее величественных и почти пустых залах, бродят случайные посетители – та горстка любителей искусства, которую четырехмиллионный Лондон выделяет ежедневно: несколько неопрятных ремесленников да двое-трое детей. Нельзя найти места лучше для людей, желающих переговорить без помех, но не имеющих причин прятаться от посторонних глаз. Перед знаменитой картиной Гоббемы[85] – с ее бесконечно долгой прямой дорогой, уходящей вдаль между рядами высоких тополей к голландской деревушке, – стоят Белинда и профессор. Джотто[86], бывший предлогом свидания, уже осмотрен. Профессор медленно говорит что-то Белинде; ей кажется, что путник на картине успеет дойти до деревни прежде, чем профессор окончит свою речь. Но путник все еще в пути, а профессор уже умолк. Он высказался – и не по-гречески. Теперь говорит Белинда. Ее остекленевшие глаза прикованы к спокойному холсту давно умершего мастера; кажется, будто тополя на нем мерно колышутся от ее дыхания. Голос ее тих и ровен, хоть и жесток.

– Я очень рада слышать, что личная привязанность не играет роли в тех мотивах, которые побуждают вас предложить мне руку. Вы не требуете любви… – она делает едва заметную паузу перед этим словом, – а я не могу вам ее дать. Так что, по крайней мере, мы начинаем честно.

Форт делает жест согласия.

– Я не доверяю, и не без основательной причины, заверениям в нежных чувствах, – сухо отвечает он.

Оттенок злопамятности в его тоне говорит слушательнице, что он намекает на ее сестру, и в уме Белинды мелькает мимолетное любопытство: до какой же степени Сара отточила свое нечестивое притворство, изображая невероятную страсть? Невозможность этой страсти особенно ясно выступает в настоящую минуту.

– Все, чего я требую, все, что я желаю обрести, – это умную, отзывчивую спутницу жизни.

– Отзывчивую? – повторяет она задумчиво. – Я не отзывчива; я бы обманула вас, если бы позволила предположить иное. Нет! Давайте удостоверимся, что мы понимаем друг друга: я так же мало могу предложить вам сочувствия, как и… любви.

И снова едва заметная пауза.

– Возможно! – отвечает Форт с нетерпением и как будто раздосадованный ее противоречием. – Со своей стороны я считаю нужным предупредить вас о том, что вам, впрочем, уже известно: мои многочисленные занятия и состояние здоровья не позволяют предаваться многим развлечениям, доступным другим, но от которых я буду вынужден требовать воздержаться и вас наравне со мной.

– Я не нуждаюсь в развлечениях! – возражает Белинда мрачно. – Они не развлекают меня. Мне нужно дело; обещаете ли вы дать мне его в достатке?

На лице его мелькает слабая усмешка.

– Думаю, я могу пообещать: в жизни, которую вы разделите со мной, вы не ощутите недостатка в деле. Моя матушка…

– Ваша матушка! – резко перебивает Белинда. – Разве она все еще жива?

– Бог еще хранит ее для меня! – отвечает он набожно, но ее тонкое ухо улавливает в его голосе нотку, говорящую о том, что он не стал бы роптать на волю Всевышнего, если бы Тот призвал его престарелую родительницу в свои «горние селения».

– Она, должно быть, очень стара! – говорит опрометчиво Белинда, не сообразив сразу, какой нелестный вывод напрашивается из ее слов.

Он подтверждает, что его матушка в весьма преклонных летах.

Белинда с минуту молчит. Глаза ее все так же рассеянно прикованы к картине, а в уме блуждает смутное желание – пойти вместе с тем человеком по тихой дороге к селению с красными крышами.

– Что, она… – начинает было Белинда и умолкает.

В ее памяти воскресают различные факты, сообщенные Сарой о будущей свекрови, – факты не самого приятного свойства.

– Что, она… (как трудно облечь это в вежливую форму: «выжившая из ума», «полоумная»; она ищет подходящее слово, но все кажутся слишком грубыми) …находится ли она… (наконец нужное выражение найдено) …в добром здравии?

Профессор мгновение колеблется.

– Она несколько туговата на ухо.

– А зрение у нее хорошее?

– К сожалению, она почти ничего не видит.

– А умственные способности? Рассудок ее цел? – настойчиво продолжает Белинда.

– Ее ум уже не тот, что прежде! – сухо отрезает он, и Белинда чувствует, что продолжать этот допрос будет неучтиво.

Да и к чему? Разве тон его слов недостаточно убедил ее, что на этот раз – редкий случай! – Сара сказала чистую правду.

– Физическое здоровье моей матушки превосходно, – продолжает он вскоре, – я бы желал быть хоть наполовину столь же бодрым телом, как она; но недуги ее таковы, что требуют очень нежной заботы. Больше, – доканчивает он со вздохом, – чем я могу ей уделить, не отрываясь от своих трудов!

Белинда молчит, делая очевидный, хотя и не особенно приятный вывод, что эта «нежная забота» должна лечь на ее плечи.

– Я по натуре не питаю склонности к старым людям, – медленно произносит она. – Я слишком мало бывала в их обществе; единственная старая женщина, которую я близко знаю, – бабушка, – а она внутренне куда моложе меня. Я буду, насколько смогу, добра к вашей матушке, но это не тот род занятий, какой мне был бы желателен. Мне нужно, – она отрывает свой беспокойный взгляд от мирной картины и устремляет его ему в лицо, – мне нужна такая деятельность, которая позволила бы занять весь мой ум. Мне нужен серьезный умственный труд!

– Насколько мне известно, ничто не мешает вам избрать любую область знаний, какую пожелаете, – отвечает Форт довольно раздраженно.

– А вы полагаете, что вкус к этим занятиям непременно придет? Обязательно? – с жаром допытывается она. – Известен ли вам случай, когда бы этого не произошло? Я не хочу обманывать вас: до сих пор у меня нет вкуса к учению; оно не доставляет мне удовольствия. Мне кажется, что у меня так же мало способностей к наукам, как у… (Сары, хотела она сказать, но вовремя спохватилась) …как у самого последнего тупицы. Но вы думаете, что я преуспею, если буду упорствовать? – в ее лихорадочных вопросах и в жалобном выражении глаз чувствуется мольба. – Вы верите, что настойчивость приведет к цели даже человека со средним умом? Я знаю, конечно, – прибавляет она смиренно, – что мой ум весьма посредственен.

– У вас вполне приличные средние способности, – сухо отвечает он. – Было бы лестью с моей стороны утверждать, что у вас есть нечто большее!

– Конечно, конечно! – кротко соглашается она с этим «пылким» признанием.

И снова наступает молчание. Его нарушает профессор Форт. Белинда, очевидно, не намерена говорить. Она снова в воображении своем шествует по прямой голландской дороге Гоббемы. Будет ли то селение похоже на Везенштайн, когда она до него дойдет?

– Я полагаю, – церемонно произносит профессор Форт, – что вы позволите мне приехать завтра утром и сообщить вашей бабушке о шаге, который мы намерены предпринять. Я не имею ни малейшего понятия о том, как она к нему отнесется и не станет ли она противиться.

– Она? Ни в коем случае! – отвечает Белинда, возвращаясь из страны мечтаний и резко смеясь. – Напротив, она будет в восторге, что избавилась от меня.

– А… а ваша сестра? – говорит он с тем легким оттенком неприязни, который всегда слышится в его голосе при упоминании Сары. – Она тоже будет рада от вас избавиться?

– Н-нет! Не думаю! – медленно произносит Белинда. – Хотя она имела бы на то полное право, ведь в последнее время я только и делала, что отравляла ей жизнь; но нет, все-таки не думаю. Кстати, – она взглядывает на него с оживлением, представляющим странный контраст с ее недавним саркастическим равнодушием, – я должна поставить условие: вы будете позволять ей навещать меня. Вы ведь не станете держать на нее зла, – наивно прибавляет она, – за… за то, что было прежде?

– Вряд ли я стану держать зло за ее поступки, – отвечает профессор с сухой усмешкой, – ведь, как оказалось, я теперь имею все причины быть благодарным за них.

– Хорошо, – беспечно замечает она, пропуская мимо ушей его накрахмаленную любезность, – теперь, кажется, все. Больше обсуждать нечего, не правда ли?

Она говорит это с таким спокойным деловым видом, как будто бы дело шло о покупке земли или нового платья. В зале, где они находятся, в этот миг совсем пусто. Время близится к закрытию, и редкие посетители тянутся к выходу. Ничто не помешало бы нежному прощальному объятию двух людей, готовящихся соединить свои жизни. Но возможность чего-то подобного даже мимолетно не возникает в уме Белинды – даже тогда, когда ее нареченный подходит к ней ближе и говорит голосом, в котором звучит больше человеческого чувства, чем она когда-либо от него слышала:

– Позвольте мне еще раз выразить свою признательность… мою благодарность!

– За что? – спрашивает она, пронзая его ледяным взглядом. – Мы просто заключили сделку. Вам нужны секретарь, экономка и сиделка для матери; мне нужен собственный дом и «наставник, философ и друг», – прибавляет она с резким смехом. – Нам не за что благодарить друг друга!

На это Форту нечего было ответить. Он промолчал.

– Теперь я могу вернуться домой, – говорит она тем же холодным, деловым тоном. – Обо всем остальном мы переговорим завтра, когда вы придете. Вы спрашиваете, в котором часу? Когда вам будет удобно; раньше или позже – мне решительно все равно. Прошу вас, велите подать мне кеб.

Когда они выходят на улицу, оказывается, что идет дождь – тот противный осенний дождь, в который превратились нерешительные хлопья мокрого снега. Он хлещет Белинду по лицу, пока она спускается по ступеням, но она не ускоряет шага. Ей все равно – остаться сухой или промокнуть до нитки. Дождь захлестывает ее и в кебе, но она не позволяет поднять стекло. Всю дорогу до самого дома ее терзает видение леса в Везенштайне: он не только видится ей, она словно вдыхает его аромат и чувствует тот самый воздух.

* * *

– Бабушка, – говорит Белинда, входя в гостиную и направляясь прямо к миссис Черчилль. Она замирает перед ней, не обращая внимания на приветственное виляние хвостом всех трех собак. – Вы с Сарой можете укладывать свои сундуки и ехать в Монако, когда вам будет угодно. Я вам больше не помешаю.

Миссис Черчилль поднимает глаза, в которых нет обычного веселого блеска, и холодно устремляет их на внучку. Бледная и суровая фигура девушки возвышается перед ней. Она всегда считала, что Белинда слишком высока ростом, и сейчас это чувство овладевает ею сильнее, чем когда-либо. В Белинде вообще всего было «слишком», кроме одного – она совсем не умела развлекать.

– Уж не намек ли это на мост Ватерлоо[87], сделанный с целью поднять нам настроение? – саркастически вопрошает она.

Миссис Черчилль совсем не в том игривом расположении духа, каким она обычно славится. В этом виноваты все: и погода, и череда скучнейших посетителей, и осознание своей вины перед Белиндой – осознание, не столько подавленное, сколько переходящее в досаду из-за резких упреков Сары. Поссориться с Сарой бабушка не решалась, так как покой и удовольствия ее жизни слишком зависели от младшей внучки. Зато ничто не мешало ей сорваться на Белинду, и она чувствовала, что это может принести ей облегчение.

– Мост Ватерлоо? – повторяет Белинда, не сразу поняв намек. – Ах, понимаю! Нет, есть и другие способы «не стоять на пути», кроме смерти.

– Быть может, ты намерена объявить нам о своем скором замужестве? – иронично предположила старая леди.

– Ты избавила меня от этого труда, – сухо отвечает девушка, усаживаясь и принимаясь расстегивать пальто, в котором ей становится душно в жарко натопленной комнате.

– Ты выходишь замуж?! – вскрикивает старая леди, вскакивая и подбегая к внучке. Скука, досада и сарказм разом исчезают, уступая место радостному возбуждению. – Неужели? Милое дитя мое, ты нас просто поразила! Я не помню, когда в последний раз была так рада!

– Не спеши радоваться! – холодно перебивает ее Белинда. – Прежде выслушай, кому я обещала стать женой.

– Разумеется, я как раз собиралась спросить. Кто же это? Дитя мое, ты не представляешь, до какой степени я intriguée![88] – бабушка быстро перебирает в уме призрачный список поклонников Белинды, гадая, кто из этих джентльменов, которых внучка держала на таком почтительном расстоянии, осмелился заговорить о любви.

– Это профессор Форт!

Лицо миссис Черчилль вытягивается. Ямочки на щеках (у нее все еще появляются ямочки, когда она смеется) мгновенно исчезают. Несколько секунд она не в состоянии произнести ни звука, и даже по прошествии некоторого времени разражается одними бессвязными восклицаниями:

– Профессор Форт! О чем ты говоришь! Чепуха! Быть не может!

– Если ты не веришь мне, – спокойно замечает Белинда, – то спроси у него самого. Он приедет завтра осведомиться у тебя, решишься ли ты расстаться со мной. Я сказала ему, что, думаю, решишься.

– Профессор Форт! – повторяет миссис Черчилль, постепенно, хотя и медленно, приходя в себя. – Не могу постичь, что с вами, девчонками, такое творится! Сначала Сара, теперь ты… Вас точно заколдовали!

– Не думаю, – отвечает Белинда все с тем же мертвенно-бледным спокойствием. – Дело проще: ему нужна жена, а мне нужен… – «муж», хотела она сказать, но не договаривает, так как губы ее отказываются произнести такое дикое и неподходящее слово. Она навсегда оставляет фразу неоконченной.

– Ну что ж, tous les goûts sont respectables[89], полагаю, – замечает миссис Черчилль, цинично пожимая плечами.

– К чему это ты применяешь свое любимое изречение, моя старая подруга? – шутливо спрашивает Сара, неожиданно входя в комнату, потирая свои маленькие озябшие ручки и с примирительным видом подходя к бабушке.

Она чувствует смутное облегчение, видя, что Белинда вернулась. Никто ей не отвечает: Белинда – потому что не хочет лишать бабушку удовольствия самой сообщить новость; миссис Черчилль – потому что остаток оскорбленного достоинства все еще связывает ей язык, который ей так не терпится развязать.

– К кому или к чему ты относишь эти слова? – повторяет Сара резче, подозрительно переводя взор с одной на другую.

– К Белинде, – отвечает старушка, не в силах более сдерживаться. – Не знаю, приятно ли тебе будет узнать, что она отбила у тебя поклонника, но она только что сообщила мне – как когда-то сделала и ты, – что профессор Форт готовится стать моим зятем.

– Неправда! – громко и сердито кричит Сара, вспыхивая как огонь. – Белинда, – она берет сестру за плечо и сердито трясет ее, – почему ты молчишь? Почему не возразишь ей? Зачем ты позволяешь ей говорить про тебя такие вещи? Ведь это неправда? Скажи, что это неправда; это лишь злая шутка. Ты сказала это только для того, чтобы подразнить ее? Скажи, что это ложь!

– Почему же это не может быть правдой? – спрашивает Белинда, обращая к Саре свое прекрасное холодное лицо и мрачные глаза.

Та бессильно отнимает руки от плеч сестры и отступает на шаг.

– Так это правда? – говорит она в ужасе.

– По твоим манерам трудно вообразить, что когда-то ты сама была с ним помолвлена, – сухо возражает Белинда, – а ведь это было так.

– Тем хуже для меня! – восклицает та яростно. – Но я могу, по крайней мере, сказать в свое оправдание, что у меня никогда не было ни малейшего намерения выходить за него замуж!

– В этом мы и отличаемся друг от друга, – говорит Белинда, медленно вставая и направляясь к двери с плащом на руке, – так как я твердо намерена выйти за него замуж. И поэтому, бабушка, – она оборачивается на пороге и спокойно окидывает их обеих взглядом, – ты можешь, как я уже сказала, укладывать свои сундуки и ехать в Монако, когда тебе вздумается.

– Как она мне надоела с этим Монако! – вскрикивает миссис Черчилль с досадой, растущей тем сильнее, что совесть ее, хотя и не особенно чуткая, все же несколько укоряет ее.

– Это твоя вина! – мрачно произносит Сара, сердито гремя каминными щипцами и дергая собак за уши. – Ты довела ее до этого! Я знала, что рано или поздно ты добьешься своего!

– Ба! – возражает сердито бабушка. – Ее не так-то легко сбить с пути. Если это пойдет ей на пользу, – она напускает на себя вид родительской заботливости, – то не могу сказать, что буду сильно сожалеть об этом браке. И если она действительно выйдет замуж – конечно, такой amant pour rire[90] возмутителен, но она, кажется, на этом помешалась, – так вот, если это состоится, – ее лицо снова проясняется, – я не вижу причин, почему бы нам и в самом деле не отправиться на юг!