Год близится к своему закату. С каждым днем сумерки отвоевывают лишнюю частицу у света. Но Лондон весел и оживлен; в нем сейчас больше уютного дружелюбия и светской жизни, чем в лихорадочном июне. В театрах идут две-три удачные пьесы, а витрины магазинов манят теплом мехов. Вокруг Черчиллей закрутилась череда небольших обедов и танцевальных вечеров.

Вот уже и середина декабря. Желание миссис Черчилль, чтобы визит профессора Форта не повторялся, постигла обычная участь всех желаний: оно не исполнилось. Форт стал бывать у них так часто, что даже собаки перестали на него лаять, хотя и не дошли до такого лицемерия, чтобы вилять хвостом при его появлении. Да, по правде сказать, он и не пытался заслужить их расположение ни лаской, ни вежливостью. Однако даже тупоумный Томми понял, что должен проводить его не в гостиную, а в маленькую заднюю комнату, откуда были удалены банки с красками Сары и весь тот хлам, в котором она души не чает. Помещение снабдили перьями, чернилами и словарями, торжественно окрестив его «кабинетом». Страсть Белинды к наукам теперь пылает таким лихорадочным жаром, что сторонний наблюдатель усомнился бы в ее прочности и долговечности.

Она изучает латинский синтаксис, учит греческий, взялась за всемирную историю и посвящает редкие свободные минуты алгебре. Теперь она крайне редко проводит вечера с семьей. По большей части она остается внизу, пишет латинские упражнения, учит неправильные греческие глаголы и трудится, трудится до поздней ночи. Ей хотелось бы заниматься без перерыва, не оставляя ни единой щелочки, через которую могло бы просочиться воспоминание.

Но помогает ли это лекарство? Начало ли оно оказывать свое исцеляющее действие? Этот вопрос она не смеет задавать себе. Порой он сам навязывается ей в бессонные ночи. Порой перо выпадает из ее онемевших пальцев, уставший мозг перестает воспринимать с трудом заучиваемую страницу, и она стонет в тишине спящего дома: «К чему все это? Какой смысл?» Разве жизнь вернула свой вкус? Разве учение помогает ей сдерживать ту страшную раздражительность, от которой нет покоя окружающим? Разве оно рассеяло ее угрюмость, отравляющую жизнь домочадцам? Ни на один из этих вопросов она не может честно ответить «да».

Но, быть может, еще не наступило время для того, чтобы лекарство подействовало. Вероятно, оно оказывает влияние медленное, зато прочное. Она должна упорствовать; было бы безумием не продолжать. Она сжимает руками утомленные, пульсирующие виски и снова берется за перо.

Часы бьют два, а она все еще пишет. Теперь не ночь, а день. Миссис Черчилль и Сара, закутанные в меха, в изящных шляпках и с веселыми лицами сели в карету, чтобы совершить свой ежедневный круг визитов и походов по магазинам.

Белинда осталась в маленькой сумрачной комнатке со своими учебниками. Она сегодня еще не выходила на свежий воздух, – свежий, пусть даже и наполненный лондонской копотью и туманом. Она провела в одиночестве все утро, за исключением тех немногих минут, которые неохотно пожертвовала на завтрак и ленч.

Но теперь ее одиночество закончилось. Профессор Форт пришел разделить с ней ее уединение. Она встретила его жалобой:

– Я ждала вас вчера.

– Меня задержало собрание в колледже и другие дела, – отвечает он. – Надеюсь, – прибавляет он церемонно, – что мое опоздание с визитом не причинило вам неудобств?

– Нет, причинило! – резко отвечает Белинда. – Вы были мне крайне необходимы. Я совсем была сбита с толку вот этим местом, – заявляет она, кладя руку на школьное издание «Записок о Галльской войне»[80] Цезаря. – Я ломала над ним голову до тех пор, пока мысли совсем не спутались.

Произнеся это, она придвигает книгу к себе, и они оба склоняются над страницей: Форт – своей головой с редкими бесцветными волосами, бережливо зачесанными на лысеющую макушку; и Белинда – богатством своих светлых кудрей. Когда трудность разрешена, девушка в изнеможении откидывается на спинку стула.

– Нет никакой надежды на успех, – мрачно говорит она, – пока наши уроки так нерегулярны. Как было бы хорошо, если бы мы жили в Оксбридже! Как бы я хотела, чтобы мы там жили!

Белинда сидит рядом с профессором, но не смотрит на него, высказывая это желание. Оно, по-видимому, адресовано пустому пространству.

Форт бросает на нее подозрительный взгляд: смотрит на прелестный молодой профиль, недовольный рот, тонкий капризный носик и тоскливые затуманенные глаза. Он почти перестал подозревать ее в последнее время, но эти слова снова будят в нем сомнения. Ведь и Сара когда-то столь же ревностно заявляла о своем желании жить в университетском городке!

– Тогда было бы гораздо легче заниматься, – жалобно продолжает она, не подозревая о его сомнениях. – Если бы что-нибудь меня затрудняло, я могла бы прямо обратиться к вам. Я бы гораздо охотнее жила в Оксбридже, чем здесь.

Форт не отвечает, все так же исподтишка наблюдая за ней.

– Должно быть, там прекрасная жизнь! – говорит Белинда с тем же беспокойным томлением, какое овладевает больным, мечтающим о диковинных яствах. – Эта жизнь полна высоких интересов… она должна поглощать человека, отвлекать его от самого себя!

Произнеся это, она закидывает обе руки за голову и мечтательно глядит в потолок. Форт отводит от нее глаза. Быть может, он доволен результатом своих наблюдений. Теперь он смотрит в открытую книгу, вертя в руках нож для бумаги, и необычное выражение появляется на его тонких губах.

– Если ваше желание искренно… – начинает он медленно; но она с жаром перебивает его.

– Искренно! – повторяет она с негодованием. – Я не могу понять, почему вы предваряете каждое свое замечание сомнением в моей искренности! Что бы я могла выгадать от притворства?

Белинда прямо и гневно смотрит на него, и их взгляды встречаются: его тусклые, осторожные старческие глаза – и ее несчастные, сверкающие молодые.

– Если моя фраза оскорбила вас, я скажу иначе, – отвечает он сухо. – Раз уж вы искренни в своем желании уч…

Но ему не дают договорить. Раздается звонок у входной двери.

– К вам гости, – говорит он недовольным тоном. – Нам помешают.

– Нет, не помешают, – отвечает она, качая головой. – Томми знает: когда вы здесь, меня нет дома ни для кого.

Эти слова могли бы быть истолкованы в лестном для него смысле, и даже казалось, что иного смысла в них быть не может; но произнесены они были таким равнодушным и будничным тоном, что лишь законченный фат мог бы ими обольститься.

– Пожалуйста, продолжайте, – слабо улыбается она. – Итак, раз я искренна в своем желании… чего же именно?

Но он, очевидно, потерял нить своей дважды начатой речи.

– Должно быть, слуга не понял ваших приказаний, – говорит он с раздосадованным видом. – Он явно кого-то впускает.

Оба прислушиваются, и Белинда меняется в лице.

– Если бы мы были в Дрездене, – с волнением говорит она вполголоса, – и если бы я не надеялась, что это невозможно, я бы сказала, что этот голос…

Дверь распахивается настежь.

– А вот и я! – кричит мисс Уотсон, врываясь в комнату все в том же, по-видимому, клетчатом черно-белом платье, с седоватой челкой и все тем же багрово-красным лицом, которое, впрочем, как будто еще больше огрубело от жизненных бурь.

Ее не то чтобы вводит, а скорее беспомощно сопровождает растерянный Томми, тщетно протестуя против столь наглого вторжения своим детским голоском, точь-в-точь как его предшественник до него.

– Я по лицу Томми поняла, что вы дома! – весело восклицает мисс Уотсон. – Кстати, это уже другой Томми! Куда вы дели прежнего? Я не стала давать ему карточку, а сказала: «Нет, я устрою им сюрприз!»

Сюрприз безусловно удался. И мистер Форт, и его ученица вскочили с места и стоят перед посетительницей, в первые мгновения не находя слов от немого изумления.

– И мистер Форт здесь! – восклицает мисс Уотсон, хватая его за руку, которую тот неохотно предоставляет ей для пожатия. – Да мы точно снова в Дрездене! Будь здесь Сара и Риверс, можно было бы подумать, что старые времена вернулись.

Никто из присутствующих этого не замечает, но Белинда вздрагивает. С той самой минуты, как голос мисс Уотсон достиг ее ушей, она знала, что ей суждено услышать имя Риверса. На самом деле прошло не более двух минут, но ей казалось, будто она целыми часами томилась в ожидании этого удара.

– Как у вас тут тесно и уютно! – покровительственно заявляет посетительница, озираясь вокруг. – Но почему вы тут сидите? Почему не в гостиной? Разве там камин не топится? Ах, вероятно, Сара и бабушка там! Я сейчас загляну к ним.

– Их нет дома.

– Нет дома! – повторяет та, смеясь. – Сары никогда нет дома. Я бы желала, чтобы они вернулись. Когда вы их ждете назад? Мы бы тогда были все в сборе, как в Дрездене, – все, кроме Риверса!

Белинда опять вздрагивает, но стискивает зубы. Она должна вынести это. Она должна приучить себя спокойно выслушивать это имя и, если нужно, самой произносить его.

– Какая ужасная история случилась с его отцом, не правда ли? – продолжает мисс Уотсон, беззаботно переходя к мыслям, навеянным именем Риверса. – Обанкротился на целый миллион и перерезал себе горло. Говорят, он оставил свое многочисленное семейство – двенадцать? десять? девять? сколько там, по словам юного Риверса, их было? – на попечение прихода. Но я не верю этому; каждый день слышишь про банкротства, а назавтра видишь, как эти люди разъезжают в собственных каретах.

Сердце Белинды мучительно бьется, а руки дрожат так сильно, что она спешит крепко сжать их, чтобы скрыть эту дрожь. Но она справляется с собой. Ей представился случай разузнать о нем, – случай, который, вероятно, не повторится недели, месяцы, а быть может, и годы. Она пользуется этим и старается как можно равнодушнее произнести его имя.

– А что, разве мистер Риверс разъезжает в собственной карете? – спрашивает она с принужденной улыбкой.

Сделанное усилие так велико, что ей кажется, будто она говорит неестественно громко; но так как слушатели не выказывают удивления, Белинда приходит к заключению, что это не так.

– Не знаю, ездит ли он в карете, – отвечает мисс Уотсон со своим неизменным громким смехом, – но знаю, что он может позволить себе кресла в партере, чего я не могу; я всегда беру билет в бельэтаж. Хотя в первом ряду ногам и тесновато, зато видно так же хорошо, как и с самых лучших мест партера.

Белинда склонилась над столом и нервно перекладывает с места на место словари и учебники.

– Вы видели его в театре? – торопливо спрашивает она.

– Да-да, видела его на днях вечером в «Сент-Джеймсе»[81], – отвечает мисс Уотсон, с любопытством следя за необъяснимой суетой Белинды. – Что вы ищете? Вы что-то потеряли? Нет? Так вот, в «Сент-Джеймсе». Давали «Сквайра»[82] – вы видели его? Постановка чудесная, и миссис Кендал[83] просто в ударе!

– Я… я думаю, нет, – бессвязно отвечает Белинда. – То есть нет… я не видела. Вы говорили…

– О чем я говорила? (Ее глаза все так же подозрительно следят за бесцельными движениями Белинды.) Вы точно что-то потеряли! Ах да… что я видела молодого Риверса в театре. Он был в партере с какой-то дамой – надо полагать, с сестрой… Хотя она нисколько на него не похожа (с многозначительным взглядом). Если уж она на попечении прихода, то приход одевает ее необыкновенно хорошо!

Даже губы у Белинды побелели. Она чувствует это и сильно трет их пальцами. Он в Лондоне! Он может ходить в театр! Он способен развлекаться с другими женщинами! Она и раньше понимала, что за эти полтора года он наверняка не раз бывал в Лондоне, но никогда до сих пор этот факт не вставал перед ней с такой жестокой, неоспоримой очевидностью. Словно вспышка молнии, перед ее глазами возник контраст между их вечерами: ее тоскливые бдения над опостылевшими учебниками в тщетной надежде вытеснить его из мыслей – и его досуг в уютном кресле освещенного театра, подле красивой, чужой, нежной женщины. Красоту и нежность соперницы мгновенно пририсовало ее больное воображение. А мысль о том, что это могла быть его сестра, ее ожесточенная душа отказывается допустить хоть на мгновение.

– Я пыталась догнать его, когда они выходили из театра, – продолжает свой рассказ мисс Уотсон. – Я видела его впереди со своей дамой; он на редкость внимательный брат! – она со смехом делает ударение на последнем слове. – Он закутал ее, как мумию! Но как я ни пробивалась сквозь толпу, настичь его не удалось. Народу было столько, сколько, кажется, никогда не бывало. Я окликнула его, и мне поначалу показалось, что он услышал, так как оглянулся и поймал мой взгляд; но, должно быть, я ошиблась, потому что после этого он зашагал еще быстрее прежнего!

В иные, счастливые времена Белинда улыбнулась бы при этих словах. Но теперь ее лицо похоже на маску.

– А вы разве его не видели с тех пор? – спрашивает мисс Уотсон, с упорным любопытством вглядываясь в ее бледное лицо. – Неужели он у вас ни разу не был? Непременно скажу ему, что это очень невежливо с его стороны. При первой же встрече пришлю его к вам; скажу, что вы его ждете.

– Не делайте этого! – говорит Белинда хрипло, вытягивая руку вперед и бледнея как смерть. – То есть я хочу сказать, – поправляется она, стараясь овладеть собой под изумленным и любопытным взглядом мисс Уотсон, – мне бы не хотелось, чтобы вы это делали. Если он желает навестить нас, он… он знает наш адрес.