Она повторила себе то же самое в уединении своей спальни – в том самом уединении, где даже величайшие лжецы говорят правду. Она повторила это себе и на следующее утро. Возможно ли, чтобы для нее открылся новый интерес к жизни? Ведь другие – профессор Форт, например, – жили и живут умом и, по-видимому, очень довольны и счастливы. Почему бы и ей не жить так же? Сердце ее окаменело, и что теперь может помешать ей жить одним лишь интеллектом?

– Мэм, – докладывает Томми, появляясь в дверях маленькой приемной – той самой комнаты с окнами во двор, где все три леди собрались по особому случаю, – в холле дожидается джентльмен из фирмы «Хиггинс и Роусон».

Это уже другой Томми; прежний успел за это время вырасти и окончательно развратиться, а потому был уволен. Новый Томми, мальчик с лицом херувима, еще очень далек от совершенства в своем деле.

– Джентльмен из «Хиггинс и Роусон»! – с негодованием повторяет миссис Черчилль. – В «Хиггинс и Роусон» нет джентльменов, это же галантерейная лавка! Спроси, по какому он делу.

«Херувим» удаляется с трепетом, и внимание хозяйки, отвлеченное его появлением, снова обращается к тому предмету, который собрал здесь ее и внучек. Это мытье собак – церемония, которую Сара периодически совершает с истинным наслаждением.

Джейн уже вымыта; она из тех назойливых песиков, что всегда и всюду лезут вперед и претендуют на почетные места в синагогах[77]. Ослепительно белая, очищенная от пятен индиго и охры, она больше не смешна, а величественно прекрасна и гордо сохнет на одеяле. Теперь очередь мученицы Слатти: она покорно мокнет в ванне, пока сильная рука Сары энергично скребет ее жирную спину, а мыльная пена попадает бедняжке в выпученные глаза.

Панч сидит поодаль в подавленном состоянии духа, так как знает, что та же участь предстоит и ему, но пытается уверить себя, что может избежать ее, если будет держаться в стороне и не отвечать на зов.

Белинда сидит тут же, изредка помогая Саре справляться со Слатти, когда та начинает особенно отчаянно вырываться. Время от времени она переворачивает страницы сборника стихотворений Браунинга – том лежит открытым у нее на коленях, ведь она уже приступила к своей программе: жить отныне исключительно умом.

Томми снова появляется.

– Мэм, извините, там леди с тамбурином.

– Леди с тамбурином? – повторяет миссис Черчилль с ужасом. – Что ты хочешь этим сказать, Томми? Леди не ходят с тамбурином по улице! Ты хочешь сказать, должно быть, женщина с тамбурином? Прогони ее.

Во второй раз Томми удаляется сконфуженным, но ненадолго. После краткого отсутствия он возвращается.

– Извините, мэм, какая-то особа желает вас видеть и дожидается в передней.

– Особа! – одобряет миссис Черчилль. – Ну вот, так-то лучше; какой-нибудь приказчик, должно быть! Сказал он, из какой лавки его прислали?

– Извините, мэм, я не думаю, чтобы это был джентльмен из… я не думаю, чтобы он вообще пришел из лавки. Он сказал, что его фамилия Форт, и велел мне передать вам эту карточку, – поясняет Томми, подавая визитку миссис Черчилль.

Едва взглянув на нее, миссис Черчилль вскакивает с места с легким вскриком.

– Праведное небо! – восклицает она в смущении. – Это профессор Форт! С какой стати, Томми, ты называешь его «особой» и держишь в передней? Проси его немедленно в гостиную!

– Извините, – оправдывается хнычущим голосом Томми, – вы же сами не велели мне называть их джентльменами.

– Пришел-таки! – кричит Сара торжествующим тоном, выглядывая с сияющим лицом из-за мыльной пены. – Как ты думаешь, приятно ему будет увидеть, как я мою собак?

– Не могу представить себе, с какой стати он явился, – говорит миссис Черчилль раздосадованным тоном. – У людей его круга нет никакого такта. Никогда не знала, о чем с ним говорить. Прошу тебя, Сара, не вздумай опять водить его за нос! Тебе, быть может, это и весело, но для нас с Белиндой он – сущая обуза.

– Мне он не обуза! – возражает Белинда. – Я довольна, что он пришел. Мне нужно с ним поговорить. Я не думаю, чтобы он пришел к Саре. Он пришел ко мне.

Она говорит это холодным, спокойным и безучастным тоном. Так же холодно, безучастно и спокойно поднимается она по лестнице и входит в гостиную, напутствуемая поручением сестры:

– Скажи ему, что я сейчас приду, но для меня долг важнее даже любви, а потому я должна сначала докончить мытье Слатти.

Мистер Форт глядит на дверь в тот момент, когда входит Белинда, и невыразимое чувство облегчения отражается на его лице, когда он видит, что она одна.

– Я взял на себя смелость явиться к вам… – начинает он официально, но Белинда перебивает его.

– Я рада вас видеть, – говорит она, глядя ему прямо в глаза с холодной искренностью. – Я хотела поговорить с вами. Садитесь, пожалуйста.

И вот теперь, когда случай представился, она точно лишилась дара речи. Вечно зябнущий Форт уселся у камина, напротив окна, а она села по другую сторону. Пока она всматривается в его лицо, целый вихрь мучительных воспоминаний налетает на ее бедную душу. Вчерашняя суета и шум не давали памяти разыграться. Она-то думала, что сможет увидеться с ним без боли, с тем же застывшим равнодушием, с каким теперь взирает на все и вся. Но теперь оказывается, что в каждой морщинке, проложенной раздумьем у его глаз, в каждой недовольной складке у рта гнездится демон воспоминания.

Маленькая зимняя, омраченная густым туманом лондонская гостиная уступила место солнечному дрезденскому салону. В ушах снова звучат едкие насмешки Сары над своим поклонником и раскатистый смех Риверса. Сотни незначительных слов Риверса касательно слабостей профессора: его манеры вечно кутаться, его скупости, его пищеварения… Слова, казавшиеся пустыми и веселыми тогда, теперь – торжественные и скорбные, – вновь хлынули ей в голову. О, неужели ее сердце все же не обратилось в камень! Нет, оно должно стать камнем, должно! И станет!

Молчание длится дольше, чем кажется Белинде, и в голосе посетителя звучит легкая обида – и к ней тоже привязано воспоминание, – когда он произносит:

– Надеюсь, я не выбрал для своего визита неподходящий момент?

– Нисколько, нисколько! – поспешно отвечает Белинда; но спокойствие, с которым она вошла в комнату и поздоровалась с профессором, исчезло. Лихорадочный румянец горит на ее щеках, а в речах слышна торопливость. – Как я уже говорила, рада вас видеть. Мне нужно поговорить с вами. Почему вы еще не вернулись в Оксбридж?

– Я уеду с пятичасовым поездом, – отвечает он, – и думаю, что не смогу лучше воспользоваться оставшимся временем, как…

– Да, да, понимаю! – вскрикивает она, резко обрывая его любезности. – Я хотела спросить у вас… я хочу, чтобы вы мне сказали… Полагаю, вы самый компетентный в этом деле судья: вполне ли возможно для человека жить исключительно одним умом?

Форт с сомнением смотрит на собеседницу. Опыт общения с Сарой научил его с глубоким недоверием относиться к подобным вопросам из уст особы, принадлежащей к фамилии Черчилль.

– Я хочу сказать, – говорит Белинда, нервно вертя японским веером, который она взяла в руки, чтобы защитить лицо от огня, – лицо, которое горит, но вовсе не от каминного жара, – я хочу сказать, – продолжает она, слегка задыхаясь, – действительно ли вы думаете, что самая лучшая жизнь, самая полная, во всяком случае… жизнь, менее всего подверженная разочарованиям, – это та, которая построена на… на книгах, понимаете… на умственных интересах?

– Вам должно быть известно, – отвечает он сухо, – что вся суть моего преподавания сводится к тому, чтобы доказать: стремление к знанию есть единственное поприще, которое действительно и с лихвой вознаграждает затраченные усилия.

– Вы так думаете? – отзывается Белинда, затаив дыхание и жадно наклоняясь вперед, устремляя на него свои большие тоскующие глаза. – Вы думаете, что этого хватит? Что этого достаточно для счастья и больше ничего не нужно?

В тоне, каким она произносит эту последнюю фразу, звучит невыразимая, страстная печаль. О, если бы он мог дать ей это исцеляющее снадобье, с каким восторгом она упала бы к его ногам и благословила его!

– Так как области познания нет пределов… – начинает профессор, но Белинда снова перебивает его:

– Нет, нет, конечно нет! Я понимаю! Но как подступиться к этому, вот вопрос! Я думала… я полагала… я надеялась… что, может быть, вы поможете мне в этом… согласитесь руководить мною!

Снова он бросает на нее подозрительный взгляд. Разве не с этой самой просьбой двуличная Сара начала свой поход на него? Не того же ли разбора эта жажда знаний, и не угаснет ли она так же поразительно легко?

– Разумеется, – торопится она, превратно истолковывая причину его колебаний, – я не могу ожидать, чтобы вы тратили на меня много времени, но я думала, что… что, быть может, вы согласитесь лишь направить меня на путь… время от времени одалживать мне какую-нибудь книгу?

– Я не имею привычки одалживать свои книги, – отвечает он все еще подозрительно, – но был бы счастлив сделать исключение для вас, если бы убедился, что ваше стремление к самообразованию искренне.

– Искренне! – восклицает она с негодованием и удивлением. – Но почему же оно может быть неискренним? Какой резон может быть у меня для притворства?

Некоторое смущение, смешанное с обидой, отражается на лице Форта.

– Вы не забыли, конечно, – говорит он, – тот интерес к литературе, который притворно выказывала ваша сестра…

Профессор внезапно умолкает, так как особа, о которой идет речь, в то же мгновение входит в комнату под прикрытием бабушки и целой своры чистеньких собачек.

– Как поживаете? – восклицает она, подавая гостю руку с такой веселой и непринужденной улыбкой, точно они расстались только накануне лучшими друзьями. Воспоминание об их последнем свидании, по-видимому, нимало ее не смущает. Она ни секунды не сомневается в том, что нынешний визит нанесен именно ей.

Но такому заключению отнюдь не соответствует поспешность, с какой ее экс-поклонник берется за шляпу, бормоча что-то про поезд, на который боится опоздать.

– А как же книги? – спрашивает Белинда с нерешительной тоской, когда наступает ее черед прощаться. – Вы ведь не забудете про книги?

Ей кажется, будто он уносит с собой ее новую, слабую, лихорадочную надежду, и она не может отпустить ее без борьбы.

– Я подумаю об этом, – поспешно отвечает он, бросая подозрительный взгляд на Сару, – я… я извещу вас.

– Что это за история с книгами? – спрашивает Сара с любопытством, едва за профессором закрылась дверь. – Он что, собирается снабжать тебя книгами? Старый греховодник! Ведь и мое юное сердце он когда-то обольстил именно книгами! Полагаю, он решил последовать примеру Иакова: не сумев получить Рахиль, он пытается довольствоваться Лией![78] Ну, Лия, что ты на это скажешь?

– Какая у него неопрятная манера сидеть! – с досадой говорит миссис Черчилль, направляясь к креслу, которое только что занимал гость, чтобы поправить чехол. – Эти свободные чехлы никуда не годятся. Уж надеюсь, он не станет спешить с повторным визитом… Одно несомненно: никто из нас не выразил ни малейшего желания увидеть его снова.

– Если я и не выразила этого, то почувствовала, – отвечает Белинда раздражительно. – Я хочу увидеть его снова.

В ответ миссис Черчилль лишь молча пожимает плечами. Она и Сара в последнее время усвоили эту манеру в ответ на вспышки раздражения Белинды – характер ее, прежде такой мягкий и кроткий, стал теперь совершенно неузнаваем. Им приходилось просто терпеть это, не вступая в споры.

– Как он удивительно дурен собой! – восклицает Сара. – Я не могу смотреть на него без смеха. Он напоминает мне описание миссис Конради у Чарльза Лэма: «Всякий, кто хоть раз видел миссис Конради, признавал, что это самая некрасивая женщина, какую только ему доводилось встречать в жизни. День, когда вам впервые дано увидеть ее, становится эпохой в вашей жизни. Вы рады, что видели ее, – как рады видеть Стоунхендж!»[79]

Миссис Черчилль лениво смеется.

– Какая у тебя память, дитя мое!

– Я помню и дальше, – заявляет Сара, поощренная похвалой. – «Никто не скажет, что ее можно забыть, раз увидев. Никто и никогда не извинялся перед ней за то, что, встретив ее на улице, не узнал, – никто бы не поверил такому оправданию».

– Ты всегда была к нему несправедлива, – строго замечает Белинда, – в нем есть одна сторона, интеллектуальная, которую ты совершенно неспособна оценить!

– Совершенно! – миролюбиво соглашается сестра. – Да и ты тоже, я надеялась!

– Я, по крайней мере, знаю, что она у него есть! – сердито вскрикивает Белинда, начиная беспокойно мерить комнату шагами. Эту манеру она усвоила за последний год, и ею изрядно досаждала домашним. – Я признаю ее, я ценю ее и сама желала бы подражать ей, если бы могла!

– С каких это пор? – сухо вопрошает Сара.

В ее, по-видимому, невинном вопросе есть что-то такое, что больно задевает расстроенные нервы Белинды.

– Тяжело видеть, что над тобой смеются и стараются нарядить в шутовской колпак, когда ты употребляешь все усилия для самосовершенствования! Стоит ли стараться в такой атмосфере? Стоит ли бороться…

Она заливается слезами и убегает из комнаты.

– Ее характер становится невозможным! – восклицает миссис Черчилль, всплеснув своими прелестными белыми ручками.

Но Сара лишь замечает: «Бедняжка!» – самым сострадательным тоном, и принимается целовать собачек.