На дворе ноябрь; второй ноябрь с тех пор, как Черчилли вернулись из Дрездена. Второе лето промчалось вслед за второй весной, а вторая осень преследует их обоих. Минуло полных полтора года. Время безудержно несется на своих мощных крыльях, которые не в силах утомить никакие столетия, и приносит оно с собой разнообразные дары: кому – удовлетворенное честолюбие; кому – суровую нищету; кому – пресыщение удовольствиями; кому – дом умалишенных, а кому и могилу. Многим же время приносит лишь ворох мелких забот и крошечных радостей, прошедших почти незамеченными.

Что же принесло оно Черчиллям? Миссис Черчилль заимела прекрасную новую вставную челюсть. Саре время подарило шестерых новых поклонников и новую собачку; Белинде – такое уменье различать шаги почтальона, как вдали, так и вблизи, и теперь она могла бы поспорить в этом деле с любым обитателем своей или всякой другой улицы. До возвращения домой она радовалась при мысли о частых визитах почтальонов в Лондоне. Но не прошло и полугода, как ей стала ненавистна эта самая почта.

Целых полтора года ждала Белинда, и ни разу эти шаги, к которым она прислушивалась с таким томительным нетерпением, не принесли ей долгожданных вестей. Риверс ни разу не написал. Ни разу не явился лично, чтобы объяснить свое молчание. Он просто-напросто исчез из ее жизни. Вот и все!

Он, конечно, был волен в своих поступках; Белинда повторяла себе это неустанно, убеждая, что не вправе сердиться на него за это. Но он омрачил ей свет солнца, отняв всю радость. По его милости ей стала постылой и жизнь, и природа. Лето с его пышной красой, осень с ее тихой прелестью для нее сделались совершенно пустыми и неинтересными.

«Если бы даже он вернулся ко мне, – говорила Белинда себе, – если бы я даже дожила до девяностолетнего возраста и видела его каждый день и каждую минуту, пока не умерла, то и это не восполнило бы пустоту этих дней: они навеки останутся мертвыми, потерянными днями в моей жизни!»

Временами она восставала против тирании мысли, которая гложет ее сердце и подтачивает ее лучшие годы. Она вычеркнет Риверса из своей памяти; она отсечет ту часть жизни, в которой он участвовал, – и между ними возникнет пропасть.

«Я была счастлива и довольна судьбой, пока его не знала, – говорила она себе с некоторым негодованием, – он существовал сам по себе, а я сама по себе; он улыбался, как и потом – хотела бы я знать, улыбается ли он теперь? – и это меня вовсе не касалось. Он не застилал мне солнце; он не мешал мне есть, говорить, дышать. Пусть все станет по-старому! Неужели же это невозможно? Я хочу, чтобы все было по-старому!»

На минуту Белинда чувствует себя сильной и бодрой; принимается весело напевать; снова ощущает, что она молода. Но затем тоска опять охватывает ее. Он ушел, ушел, совсем ушел! И весь мир, жизнь, вселенная пусты, скучны, отвратительны!

Ноябрь; день склоняется к закату. Чай уже выпит, и гости разошлись. Пора переодеваться к обеду. Но ни миссис Черчилль, ни Саре не хочется двигаться с места; миссис Черчилль – потому что прогулка утомила ее, а сумерки и тепло камина нагоняют сладкую дремоту, Саре – потому что она поглощена хитроумным, хоть и малополезным занятием: она раскрашивает большого белого терьера, свою новую собаку, пестрыми полосами и пятнами, чтобы превратить ее в клоуна. К счастью, Джейн – так зовут новую собаку – не из чувствительных псов и со стоическим добродушием сносит операцию, которая повергла бы сердце нервной Слатти в бесконечное отчаяние.

– Белинда запоздала, – говорит миссис Черчилль, переходя из лежачего в сидячее положение и делая таким образом первый шаг к неизбежному неприятному восхождению вверх по лестнице.

– Надеюсь, она не вернется, пока я не закончу с Джейн, – горячо отвечает Сара, на мгновение задумавшись над выбором краски; в это время Джейн широко и терпеливо зевает со скучающим видом.

– Быть может, общество оказалось не таким скучным, как она ожидала, – продолжает миссис Черчилль, неохотно делая второй шаг к уходу и вставая с кресла.

– Может быть, – рассеянно отвечает Сара, откинув голову назад, чтобы лучше оценить эффект от ярко-желтой краски, которой она только что вымазала правую щеку Джейн.

– В какое чучело ты превратила эту бедную собаку! – лениво смеется бабушка.

– Ей это нравится! – серьезно отвечает Сара. – Она находит, что ей это к лицу. Не разуверяй ее в этом. Если она будет иметь успех, я раскрашу остальных Арлекином и Коломбиной[72].

– Хоть бы Белинда поскорее вернулась, – замечает миссис Черчилль с легкой озабоченностью, не имеющей ничего общего с той судорожной тревогой, которая овладевает любящим сердцем, когда близкий человек задержится минут на пять.

– Надеюсь, она придет не раньше, чем я закончу с Джейн! – повторяет Сара серьезно и с удвоенным жаром принимается за работу.

– Думаю, она весело провела время.

– Гм! – с сомнением возражает Сара. – Если так, то она будет первой, кого развеселил званый полдник. А ведь Белинду не так-то легко развеселить. Но надеюсь, – добавляет она с тихой гордостью, – что Джейн позабавит ее!.. Ах, какая досада, вот и она!

И в самом деле, пока она произносит эти слова, дверь отворяется и входит ее сестра. Если у вас закрыты глаза, то вы ни за что не догадались бы, что в комнату вошла молодая особа – до такой степени поступь ее размеренная и лишенная легкости.

– Не подходи! Не смотри на Джейн! – в отчаянии кричит Сара, набрасывая тряпку, о которую вытирала кисти, на многострадальную спину собаки. – Стой там, где стоишь! Нет! Теперь можешь идти!

– Так что же мне делать? – спрашивает Белинда, и голос ее так же вял, как и походка.

– Ну? – восклицает миссис Черчилль с веселым ожиданием, готовая отложить свой туалет, снова сесть в кресло и слушать.

– Ну? – безучастно повторяет Белинда.

Она подошла к камину и теперь стоит, поставив ногу на каминную решетку, так как вечер выдался прохладным. Веселые языки пламени, взлетая вверх, играют на ее безрадостном, но прекрасном лице и передают частицу своего танца ее глазам —

глазам, в которых нет собственного блеска.

– Тебя не стоит посылать в гости, – говорит миссис Черчилль с досадой и разочарованием, – ты никогда не сообщишь ничего нового и интересного, а потому, право, могла бы и вовсе сидеть дома.

Года два тому назад Белинда шутливо согласилась бы, что она не наблюдательна, и пообещала бы на будущее исправиться. Теперь же лишь отвечает с угрюмым видом:

– Что же такого я могу сообщить? Что можно рассказать о подобном сборище? Была толпа женщин, было жарко и пахло меховыми манто – вот и все.

– Мужчин не было, конечно? – спрашивает Сара из дальнего угла, куда она забралась с недокрашенной Джейн, чтобы докончить ее превращение в клоуна без помех. – Как я рада, что не поехала!

Белинда улыбается. Когда она улыбается, ожесточение на ее лице проступает еще рельефнее.

– Было двое или трое мужчин.

– Обычный сброд, который встречаешь в литературных салонах второго круга, я полагаю? – презрительно возражает Сара. – Неопрятные поэтики и засаленные позитивисты?

Белинда продолжает улыбаться без веселости, но не без иронии.

– Там был один мужчина, которого ты когда-то не считала недостойным своего особенного внимания.

– Кто же это? – спрашивает Сара, навострив уши с внезапным интересом. – Вот уж не думала, что ты встретишь там кого-нибудь из моих знакомых.

– Угадай кого!

– Je vous le donne en trois; je vous le donne en dix; je vous le donne en mille![74] – восклицает миссис Черчилль (досада которой проходит, раз у внучки наконец развязался язык). – Уж не встретила ли ты синьора Валетту, учителя пения, который падал на колени прямо посреди урока?

– Нет.

– Тогда я знаю! Это тот немец, который писал «Ich liebe dich!»[75] на форзаце грамматики!

– Нет, не он!

Сара замерла и наморщила лоб, вызывая в памяти длинную череду своих поклонников.

– Они были самыми близкими к литературе людьми, каких я только знавала, – с сомнением замечает она, – если не считать… – и вдруг лицо ее оживает и вспыхивает, – если не считать… неужели ты встретила… профессора Форта?

– Да, именно его.

– Воображаю, как тебе было неловко! – восклицает миссис Черчилль, в свою очередь заинтересованная. – И он, конечно, не настолько светский человек, чтобы сгладить неловкость сложившейся ситуации!

В волнении Сара нечаянно выпускает Джейн, которая немедленно направляется к огню с недоконченным туалетом: одна половина ее мордочки белая, а другая раскрашена крайне пестро – обстоятельство, которое, однако, бессильно нарушить ее стоическое спокойствие, даже несмотря на гневное и негодующее удивление остальных собак.

– Говорил он с тобой? Говорила ты с ним? – кричит Сара, в сильном возбуждении подбегая к камину.

– Я разговаривала с ним добрых полчаса.

– Словом, он держал себя как ни в чем не бывало, – замечает миссис Черчилль. – Ну что ж, я, признаюсь, не ожидала от него столько такта.

– Говорил он обо мне? Спрашивал про меня? – осведомляется Сара с любопытством.

– Он осведомился о бабушке; а потом – как бы между прочим – и о тебе.

– Могу поспорить, он поначалу просто не мог совладать с голосом, чтобы спросить о моей особе! – кричит она, смеясь. – Неужели его голос не дрожал при этом? Надеюсь, что дрожал!

– Нисколько.

– Ты разговаривала с ним с полчаса? О чем же вы говорили?

– Мы говорили о стихотворениях Браунинга[76].

– О стихотворениях Браунинга? – повторяет Сара пренебрежительно. – Воображаю, как тебе было скучно! Я надеялась, что ты беседовала с ним обо мне!

– Скучно? – повторяет Белинда с горьким оживлением. – Напротив, я была этому очень рада. Мне нисколько не хотелось говорить про тебя, бабушку или про себя. Мы только и делаем, что говорим о тебе, обо мне и о бабушке. Так приятно хоть раз перейти от людей к отвлеченным предметам!

– Сознаюсь, что Браунинг для меня чересчур мудрен, – презрительно вставляет свое слово миссис Черчилль. – Я тоже очень люблю стихи, но только такие, которые понятны.

– Но неужели вы все время говорили только о Браунинге? – спрашивает Сара, недоверчиво поднимая брови. – Не может же быть, чтобы только о Браунинге?

– За полчаса мы вряд ли исчерпали тему, – отвечает Белинда с неприятной усмешкой. – А затем он читал вслух; его попросили почитать.

– А вы все сидели вокруг него и благоговели! – восклицает Сара, снова заливаясь смехом. – То же самое было и в том доме, где я с ним встретилась в первый раз. Хочешь верь, хочешь нет, но я тоже сидела и благоговела!

– Да, все ахали и восторгались! – отвечает Белинда, и ее губы кривятся при этом воспоминании.

– А что он читал? Что-нибудь интересное? Хотя вряд ли, конечно же…

– Он читал «Похороны грамматика».

– «Похороны грамматика»? – повторяет миссис Черчилль, пожимая плечами. – Какое странное название для поэмы!

– «Похороны грамматика»… – откликается Сара точно эхо, но в ее голосе звучит иное чувство, чем у бабушки. – Да, эту самую поэму он и читал, когда я в первый раз с ним встретилась. Я ничего не поняла, но притворилась, что нахожу ее прекрасной. Белинда, берегись! А не то нашей семье во второй раз придется пожалеть о том, что этого грамматика вообще похоронили!

– Какая курьезная встреча! – замечает миссис Черчилль с веселым смехом. – Как это, должно быть, напомнило тебе Дрезден!

Белинда слегка вздрагивает. Очень ей нужно напоминание о Дрездене! А между тем она сама удивилась той живости, с которой присутствие второстепенного лица той маленькой драмы воскресило в памяти прошлое. Неужели она начинает забывать? О, если бы это было так!

– Его мать все еще жива? – поспешно спрашивает Сара, стараясь увести разговор подальше от темы, которую намерена развить бабушка. – Надеюсь, ты не забыла о вежливости? Раз он догадался спросить о нашей старушке, ты должна была спросить о его матери.

– Нет, не спросила. Я думала, что умерла. Но, кажется, она жива. Профессор упоминал о ней – сказал что-то вроде «моя матушка».

– Ну, тогда она точно жива! – решает Сара. – В противном случае он сказал бы: «Моя бедная матушка!» Бабушка, когда ты умрешь, я обещаю всегда называть тебя «моя бедная бабушка»!

– Вот как, милочка! – резко возражает миссис Черчилль. – Так вот, позволь мне сказать, что я намерена еще нескоро предоставить тебе подобную возможность!

– А он не говорил, что собирается зайти к нам? – спрашивает Сара с интересом.

– Ни слова.

– Но можно было понять из его слов, что он намерен это сделать?

– Нисколько.

– А как ты думаешь, придет?

– Разумеется, нет; он завтра уезжает обратно в Оксбридж. Как бы я хотела завтра тоже уехать в Оксбридж! – и нетерпеливо прибавила: – Ах, как бы я хотела, чтобы мы жили в Оксбридже!

– Чтобы быть поближе к нему? – смеется Сара.

Сестра ее тоже смеется, но без всякого веселья.

– Не совсем так; но судя по тому, что говорят мистер Форт и все остальные, там происходит постоянное кипение интеллектуальной жизни.

– Праведное небо! – вскрикивает Сара в ужасе. – Что с тобой сделалось? Ты начинаешь говорить точь-в-точь как он! Вот такие вещи он мне всегда говорил и ждал, что я найду достойный ответ!

– Я, может быть, выразилась слишком высокопарно, – отвечает Белинда, слегка сконфузившись, – но я бы все на свете отдала, чтобы изменить наше скучное, однообразное существование на какое-нибудь другое.

– А мне нравится наше однообразное существование, – отвечает Сара довольным тоном, – кстати, ты напомнила мне… Джейн, где ты? Джейн, как ты смеешь? Как ты можешь быть такой неделикатной и показываться на глаза Панчу и Слатти полуодетой? Иди сюда сию минуту!

Но Джейн, хотя и подобострастно вильнула своим изуродованным хвостом, не тронулась с места, явно не желая жертвовать блаженным теплом у камина ради неуютных почестей, ожидающих ее под кистью и палитрой хозяйки.

– Быть может, однообразие и хорошо для тех, кому оно по вкусу, – недовольно возражает Белинда, – но приятно было бы время от времени разнообразить свои впечатления. Кажется, мне еще никогда в жизни не было так скучно, как сегодня.