– Как мне только отблагодарить тебя за то, что ты расчистила мне путь? – говорит Сара на другое утро, когда сестры сидят в ожидании завтрака. – Я проснулась сегодня в таком смиренном, благодарном настроении. Я сказала себе: «Благодарение Богу и моей доброй сестре, я выпуталась из затруднительного положения!»

– А ты, случайно, не упомянула, что он у тебя уже семнадцатый? – мрачно спрашивает Белинда.

– Я сказала себе, – продолжает Сара, прикидываясь глухой, – что надену чистое ситцевое платье и попрошу бабушку разрешить нам выпить шампанского за обедом, чтобы отпраздновать это событие. Право, шутки в сторону, стоило быть помолвленной с ним ради удовольствия разорвать помолвку. Неужели ты этого не понимаешь?

– Я уже несколько раз объясняла тебе, что предпочла бы быть сожженной заживо, чем быть помолвленной с ним вообще, – резко отвечает Белинда.

Но эта реплика, как и многие подобные, ей предшествовавшие, легко пролетает над золотистой головкой Сары и не оставляет следа на ее довольном лице.

– Панч, Слатти, – говорит она, беря передние лапки обеих собачек в руки и серьезно глядя в их черные мордочки. – Панч, я свободна! Слатти, я свободна! Ступайте и расскажите котам и попугаю!

Белинда ушла в себя. Она с мучительным нетерпением задается вопросом, почему письма так запаздывают.

– Я даже не нажила себе в нем врага, – продолжает Сара, выпуская из рук собачьи лапки и откидываясь на спинку стула с самодовольным вздохом. – Я думаю, что в душе он был так же рад положить этому конец, как и я. Он был первым из моих поклонников (чуть разочарованно надув губки), кто сам был рад расстаться!

– Думаю, он был очень рад! – злорадно добавляет Белинда.

– Скажи еще хоть словечко, и я верну его назад! – восклицает Сара, задетая этим вызовом.

Но Белинда не отвечает. Для нее Сара и ее мимолетные увлечения стали чем-то далеким и незначительным. Ее напряженный слух уловил звук шагов. Конечно, это всего лишь Томми готовится подавать завтрак, но вдруг он также несет ей письмо – смертный приговор или благую весть. Сегодня первый день, когда, по ее расчетам, можно было бы ожидать письма от Риверса.

– Если бы ты слышала, – продолжает Сара, розовея и улыбаясь самой себе, – как мастерски я дала понять ему, что только мое осознание своего несоответствия этой высокой роли заставляет меня с сожалением отступиться, то, думаю, даже ты восхитилась бы мной.

– Правда? – отвечает Белинда рассеянно.

– Он все проглотил, – продолжает Сара, став серьезной. – Боже мой (возводя глаза к небу), чего только они не в состоянии проглотить!

Звук шагов снова затих. Это был даже и не Томми.

– Я даже немного всплакнула, – возобновляет Сара свой рассказ, сияя от удовлетворения, которое разлито по всей ее фигуре и распространяется даже на розовое батистовое платье. – Не спрашивай меня, как мне это удалось; я бы не взялась воспроизвести это еще раз. Такие гениальные озарения не повторяются.

Она умолкает, поскольку ее внимание переключается на Густель, распахивающую дверь; входит Томми, широко раскинувший свои детские руки, чтобы удержать поднос, на котором, помимо кофейника и булочек, лежит груда писем и газет. Белинда теперь, когда наступил момент, которого она ждала с замиранием сердца, не шевелится; она словно бы хочет отсрочить его.

Паралич страха пригвождает ее к стулу. Белинда готова рассердиться на Сару, что та делает то, на что сама она неспособна: за быстрое движение к подносу, за поспешное перебирание корреспонденции. Наступает секундная пауза – пауза, во время которой надежда все еще живет; а затем в мгновение ока она умирает. Она поняла все уже по голосу сестры, а слова только подтвердили это.

– Боюсь, для тебя нет ничего интересного, – неохотно произносит Сара, бросая ей три-четыре письма и не глядя на нее. Сердце у Белинды замирает, но вдруг в нем снова вспыхивает крошечный огонек надежды. Может быть, Сара не узнала его почерка? Вероятно, он так искажен и неузнаваем от горя и волнения? Разве не так было с запиской? Белинда хватает письма и вглядывается в адреса до головокружения. Увы, нет! Все они написаны рукой тех, от кого они привыкли получать письма. Белинда всю ночь говорила себе, что не слишком рассчитывает на сегодняшний день; что он всего лишь первый, когда получение письма было бы возможным, а «возможно» вовсе не значит «вероятно»; что завтра или послезавтра шансов больше. И все-таки разочарование кажется ей сокрушительным и окончательным. Первым ее порывом было отбросить письма в сторону; но с тем инстинктивным самообладанием, который отличает нас от дикарей и животных, помня, что круглые глаза Томми устремлены на нее, она берет одно из писем и, дрожащими руками разворачивая его, устремляет на страницу затуманенный горем взор. Но лишь на миг: нежданная мысль заставляет ее отложить письмо и схватиться за газеты.

Вмиг она разрывает обертку одного из английских изданий, «Standard»[69], и, отыскав раздел объявлений, с жадностью впивается в столбцы о рождениях, смертях и бракосочетаниях. Она пробегает глазами по именам; она не даст этому ужасному головокружению ослепить себя; она найдет то, что ей нужно.

«Эбботс, Аккерс, Энсон, Бейкер, Калкотт, Фрит, Форли, Харпер, Ки… когда же пойдут на “Р”? О, какой длинный, длинный список! Ах, вот наконец! Рейби, Рэшли, Ретфорд… как много умерло людей на “Р”! Да, вот оно! Риверс!» Головокружение исчезло; она ясно видит все; ошибки быть не может. «Двадцать четвертого числа сего месяца, в Денвер-холле, Йоркшир, Джон Эпплби Риверс, член Парламента, 54 лет от роду».

В эту минуту Томми, исполнив обязанности, затворяет за собой дверь. С секунду или две Белинда тупо глядит на это объявление, затем молча протягивает его сестре. Но Сара не глядит на него; она зарылась головой в листы другой газеты, которые в нетерпении даже не стала разрезать.

– Я знала это, – говорит она внезапно слегка дрожащим, полным волнения голосом, и все же с торжеством. – Я знала, что это его отец; он умер; он покончил с собой. Бедный Дэвид! Немудрено, что у него был такой странный вид. Вот здесь есть заметка об этом.

– Покончил с собой! – повторяет Белинда, судорожно вздохнув, побелев как скатерть; ее большие серые глаза расширяются, а образ ее бедного юного возлюбленного с его искренней преданностью, невинным восторгом по отношению к отцу, над чем она порой посмеивалась – хоть и не без зависти, – мучительно воскресает в ее памяти.

Сара хватает столовый нож и быстро, неровно разрезает газету и читает:

– «С сожалением извещаем о смерти при чрезвычайно прискорбных обстоятельствах мистера Джона Эпплби Риверса из Денвер-холла, Йоркшир, который в течение последних десяти лет представлял округ Денвер в Парламенте от консерваторов. В ночь на 25-е число покойный удалился в свою опочивальню, будучи в полном здравии, но на следующее утро его слуга, придя будить его в обычный час, обнаружил дверь комнаты запертой и не получил ответа на свой неоднократный стук. Семья встревожилась, в комнату проникли через окно и нашли несчастного джентльмена на полу бездыханным с перерезанным от уха до уха горлом. Медицинская помощь, призванная немедленно, оказалась бессильной, так как, очевидно, смерть наступила уже за несколько часов до этого».

Сара прерывается с дрожью отвращения, от которой даже ее цветущие щеки немного побледнели.

– Зачем люди перерезают себе горло, – жалобно говорит она, – когда есть столько способов уйти из жизни гораздо приличнее?

– Быть может, он не сам сделал это! – вскрикивает Белинда, задыхаясь от этой внезапной мысли. – Кто знает? Быть может, его убили?

– Подожди минутку! – возражает Сара, останавливая ее жестом руки. – Где я остановилась? Дай-ка продолжу: «…смерть наступила уже за несколько часов до этого. Бритва, которой было совершено это деяние, лежала рядом на полу подле трупа!» (Она снова содрогается.) Какое жуткое слово! Зачем они его используют? Почему все газетчики так его любят? «Предполагают, что душевное расстройство, вызванное денежными затруднениями, послужило непосредственной причиной этого опрометчивого поступка».

Она умолкает, и на несколько мгновений воцаряется тишина. Белинда закрыла руками глаза, перед которыми так и стоит эта кошмарная сцена.

Итак, вот что отняло его у нее! Вот зрелище, на которое он променял наряженный в весеннюю зелень, согретый солнцем Гроссер Гартен. Вот причина, которую она ложно и жестоко сочла притворством, оторвавшим его от нее. Белинда содрогается от ужаса, и вместе с тем сердце ее переполняется чувством горячего сострадания.

Что он будет делать? Как он перенесет это? Оправится ли он от этого удара? Все мы задаем себе и другим эти бессмысленные вопросы всякий раз, как горе, более тяжкое, чем обычные невзгоды, постигает кого-нибудь из знакомых нам людей, хотя тысячекратный опыт должен был бы показать нам их бесполезность. Но несмотря на искренность ужаса и страстной жалости, завладевших душой Белинды, она вместе с тем чувствует невыразимое облегчение. Итак, теперь все разъяснено! Неизвестность кончилась. По крайней мере, в настоящую минуту ей так кажется. Можно прекратить этот изнурительный подсчет. Теперь она может без содрогания вспоминать Везенштайнский лес. Прошлое возвращено ей. Она может жить им до тех пор, пока он не вернется и не подарит ей настоящее и будущее.

– Денежные затруднения! – произносит Сара задумчиво. – Мне это не нравится. Но все же, – прибавляет она более веселым тоном, – это лучше, чем наследственное безумие в семье. Бедняга! Он выбрал довольно малодушный способ разрубить узел проблем!

– Двадцать пятое число, – говорит Белинда, опуская руки на колени и глядя широко раскрытыми глазами в пространство. – В этот самый день мы ездили в Везенштайн!

– Вот еще одна маленькая заметка о нем, – продолжает читать Сара. – Ого! Мы сейчас узнаем, на ком он был женат. «Мистер Риверс родился 1 мая 18… года…» Ах! Десять и десять – двадцать, тридцать, сорок… ему было, значит, ровно пятьдесят четыре года! «…и был старшим сыном мистера Риверса из Денвер-холла, по смерти которого поместье было продано вследствие денежных затруднений». Хм, денежные затруднения, по-видимому, просто преследуют их род! «Оно было выкуплено пять лет спустя мистером Риверсом, который нажил большое состояние в железной промышленности. Он женился 3 июня 18… года на леди Мэрион Ловелл, третьей дочери покойного и сестре настоящего графа Иствуда…» Браво, Дэвид! Я так и знала, что в жилах его течет не одно лишь железо! «…от которой у него осталось потомство». Боюсь, изрядное потомство! «Он был просвещенным патроном земледелия и принадлежал к нескольким земледельческим обществам. Смерть его будет глубоко оплакиваться многими».

Сара кладет газету на стол.

– Вот и все.

– Все? – повторяет Белинда благоговейным шепотом. – И этого более чем довольно!

– Какое счастье для Дэвида, что его не было дома!

– Он, наверное, так не думает, – отвечает печально Белинда.

– Он избежал самых ужасных вещей – коронерского следствия и всего такого! – говорит Сара, ежась от отвращения. – Интересно бы мне знать, в какой день были похороны? Ты не можешь ждать, что он напишет раньше того. Боюсь, что теперь тебе уже нельзя рассчитывать на письмо до нашего отъезда.

– Разумеется, разумеется, нет! – лихорадочно замечает Белинда. – Бедный юноша! Я совсем не хочу, чтобы он думал обо мне сейчас!

– Я подозреваю, что ты – то единственно приятное, чем могут сейчас отвлечься его мысли, – сухо возражает Сара. – Я надеюсь, ради всего святого, что деньги… – и вдруг умолкает. – Господи! Ты только подумай! Вот и она! Я слышу ее голос. Она пришла посудачить об этом. Томми, Томми! – Сара опрометью бежит в коридор. – Нас нет дома, слышишь! Никого не принимаем!

Но, как всегда, приказание запаздывает. Панч бросается на выручку с гневным лаем. Это не тот бурный лай радостного приветствия, которым он одаривает большинство людей, а совсем иной – тот, что частенько сопровождается укусом за пятку; лай, который он приберегает исключительно для бродяг и мисс Уотсон. Слатти мгновенно поползла на брюхе под диван. Следует отдать Томми должное: он только чуть-чуть приотворил дверь, но мисс Уотсон, втиснувшись в проем, сумела изрядно его расширить и теперь стоит на пороге, громко вопя и размахивая газетой. Едва завидев Сару, она кричит:

– Слышали? Видели? О смерти отца молодого Риверса? О его самоубийстве? Я подумала, что, быть может, вы еще не знаете…

– Разумеется, видели, – отрывисто отвечает Сара, – у нас тоже есть газеты. Простите, я не могу пригласить вас войти сегодня утром; мы так…

– Как вы думаете, он был не в себе? – перебивает та. – Как вы думаете, нет ли наследственного безумия в их семье? Если есть, то оно, без сомнения, досталось им от Ловеллов; во всех этих старинных родах почти всегда есть какая-нибудь дурная кровь в той или иной степени.

– Какое утешение для тех, кто не может похвастаться родовитостью, – с усмешкой отвечает Сара. – Что ж, боюсь, мы так заняты укладкой…

– Вас не удивило, когда вы узнали, что он был женат на одной из Ловелл? Я и представить себе не могла, что он был женат на одной из Ловелл. Ручаюсь, что он не получил за ней ни одного пенни; они бедны как Иов. Иствуд заложен по самую крышу.

– В самом деле? Что ж, раз мы уже слышали ваши новости… – говорит Сара, с решительным видом берясь за ручку двери. – Панч, заходи, иначе ты останешься за дверью!

– А какие газеты вы прочли? – любопытствует та. – Я бы хотела знать, одинаково ли в них рассказывается про этот случай? Нельзя ли мне взглянуть на ваши?

Сара качает головой.

– Никак нельзя! Бабушка их еще не видела!

– Я бы с удовольствием дала вам свои, да только как раз собираюсь забежать с ними к Фрерам и Гейхерстам. Они выписывают только «Таймс», а в «Таймс» не так много подробностей.

Угрюмое молчание служит ответом.

– Бедный малый! Не правда ли, это так печально? – продолжает мисс Уотсон, на широком лице которой лучится самое приятное возбуждение. – Я не помню, чтобы какое-нибудь известие так тяжело на меня подействовало! Я непременно напишу ему! А вы?

* * *

– Она «непременно напишет ему», – говорит Сара с гримасой, возвращаясь минуту спустя к сестре (удачно ввернутый намек на то, что кто-нибудь другой может опередить ее у Гейхерстов и Фреров, наконец избавил их от посетительницы). – Это ужасно – потерять отца, но куда ужаснее принимать утешения от мисс Уотсон. Кстати (меняя тон), у Дэвида есть твой адрес? Твой лондонский адрес? Ты ведь сообщила ему, да?

– Да.

– А-а (со вздохом облегчения), тогда все в порядке. Чем скорее мы уедем в Англию, тем лучше во всех отношениях!

Белинда вполне разделяет это чувство. Что теперь удерживает ее здесь? Раньше она мечтала затормозить бег времени, теперь же готова гнать дни кнутом и шпорами. (Если бы время повиновалось нашим порывам, каким бы странным, прерывистым шагом оно шло!) Совершенно невероятно получить от него письмо теперь. Это было бы верхом сыновней непочтительности. Разве может ее ничтожное «я» вставать между Дэвидом и его невосполнимой утратой? Смеет ли она думать, что хоть одна мысль о ней промелькнет в его уме, пока его отец еще не вверен своей опозоренной могиле? Но к тому времени, как они достигнут Англии, пройдет еще четыре дня.

Миссис Черчилль поставила условие, чтобы путешествие совершалось неспешно. Оказавшись в Англии, он и она будут, во всяком случае, разделены лишь сутками почтового пути или менее чем днем пути реального. В Лондоне почта приходит столько раз в день! Разве не раздается стук почтальонов в дверь каждые два часа? И разве не может любой из этих стуков принести ей спасение? Мечты ее разыгрываются до такой степени, что она начинает наконец думать так: «Зачем ему писать? Что мешает Дэвиду прийти самому?» В глубине сердца она слышит его шаги на лестнице; на ковровых дорожках лондонских ступеней они будут звучать мягче, чем здесь, на голых каменных плитах. Быть может, походка станет менее упругой, чем прежде; горе могло сделать ее тяжелее и медленнее. Он войдет в траурном одеянии; она никогда не видела его в черном и пытается вообразить его в этом наряде. Он не будет улыбаться – это было бы неправильно; но протянет к ней руки – ведь Томми уже уйдет.

На этом моменте Белинда постоянно закрывает лицо руками, и румянец разливается по нему. Она так же не в силах смотреть на эту картину, как не в силах, не мигая, созерцать полуденное солнце. Но хотя она искренне старается умерить и усмирить надежду, тем не менее легкой походкой и с сияющим лицом ступает на платформу дрезденского вокзала в день и час, назначенный для их отъезда.

Билеты уже взяты: их собственные, на багаж и для Панча. Слатти достаточно мала, чтобы обмануть казну и путешествовать в хитроумно устроенном для нее домике, имеющем вид большой дорожной сумки, под тяжестью которой Белинда, Сара и горничная по очереди сгибались.

Но вот миссис Черчилль и Белинда уже уселись на свои места и разместили багаж. Сара все еще медлит на подножке, так как вокруг нее теснится едва ли не половина германской армии. Она попросила всех проводить ее, и не было ни одного, кто бы не откликнулся на ее зов. Руки ее полны огромных букетов, которые она едва может удержать. Она раздает адресов больше, чем успевает быстро набросать карандашом. Очевидно, все они собираются переписываться с нею. У Белинды нет букетов, и никто не спросил ее адреса. Даже прощальный вид на прекрасный город заслоняется от ее глаз Сарой, которая завладела окном и посылает воздушные поцелуи, крича «Auf Wiedersehen!»[70], пока ее темно-синие, светло-голубые и зеленые обожатели не скрываются из виду. И при всем том мисс Черчилль уносится на всех парах к родным берегам с легким сердцем, которое по временам даже пускается в пляс.