Ленора с утренним лучом

Проснулася от тяжких снов[68].

Этим утешением Белинде приходится довольствоваться и на следующее утро, когда смутная круговерть мучительных видений сменяется для нее не менее мучительной действительностью. Она спала – к собственному удивлению – первую половину ночи; но в майскую пору день и ночь перетекают друг в друга. Час еще очень ранний, но свет уже разлит повсюду, когда Белинда проснулась с той безнадежной решительностью, тем бесповоротным разрывом оков сна, который говорит несчастной жертве, что все обманчивые попытки снова настигнуть улетевшее благословение будут тщетны. Она лежит в постели, пока это ей не надоедает; затем встает, и так как еще слишком рано звонить, чтобы пришла служанка и принесла горячей воды, – накинув пеньюар, усаживается около открытого окна и смотрит, как день восходит, светлый и ясный, над старой и грязной землей. Даже безобразный вокзал Богемской железной дороги и оштукатуренные дома получают долю ее благосклонности. Насколько же больше достается крошечному садику и усыпанным жемчужной росой тюльпанам!

С самого сотворения мира спорят о том: успокаивает ли красота природы или же, напротив, еще сильнее обостряет людское горе. Белинда согласна с последним мнением. Ей кажется, что ей было бы легче, если бы косой дождь хлестал землю, или та была бы скована морозом, или окутана снежным саваном, если бы день не дразнил ее своей чудной прелестью.

Прозрачный сияющий воздух; деревья, едва качающие верхушками на утреннем ветру; даже короткохвостые скворцы, весело расхаживающие, пока солнце подсвечивает их темные перья радужными искрами, – все это причиняло ей боль. Скворцы были в Морицбурге, тюльпаны – в саду при трактире в Ломене: найдется ли хоть один обыденный предмет, который не пробуждал бы воспоминаний?

Белинда никогда не питала особенно радужных надежд относительно своего будущего. Она не принадлежит к тем счастливым созданиям, которым долгая жизнь впереди представляется в золотом тумане. Глубокая уверенность в своей непривлекательности, угнездившаяся в ней с самого детства, которая на яркий миг была поколеблена, с новой холодной силой внедряется в ее сердце.

«Никакой телеграммы он не получал, – говорит Белинда сама себе с невыразимой горечью, – никаких дурных вестей не приходило, но он прав, что уехал. Я не из тех женщин, которые внушают любовь мужчинам! Постараюсь впредь этого не забывать».

Часы одни за другими на разные голоса бьют восемь. Утомившись от долгого сидения в одной позе, которую она забыла сменить, Белинда встает и начинает ходить взад и вперед по комнате. Вдруг раздается стук в дверь – короткий, громкий, своей живой энергией передающий характер того, кто стучит, и сопровождаемый настойчивым зовом:

– Белинда! Белинда! Ты проснулась?

Проснулась! Проснулась ли она? Она мрачно усмехается про себя.

– Да, я проснулась, – отвечает она неохотно голосом, которому тщетно старается придать сонливость.

– Так почему же ты не отпираешь? – кричит посетитель нетерпеливо, сопровождая вопрос дерганьем дверной ручки.

Но Белинда не делает ни шагу. Ей ничье общество не нужно, даже Сары, – пожалуй, Сары менее всего, ведь разве не она единственное лицо, перед которым она не сумела скрыть своего унижения?

– Что тебе нужно? – угрюмо спрашивает она.

– Если ты сейчас же не отопрешь дверь, – отвечает Сара, на минуту переставая дребезжать ручкой, чтобы ее голос прозвучал как можно пронзительнее, – то предупреждаю, что сама распечатаю и прочитаю твою записку.

Ее записку! Одним прыжком Белинда пересекает комнату, поворачивает ключ и, бледная, стоит перед сестрой.

– Кто из нас прав? – кричит Сара, влетая в комнату растрепанная, в пеньюаре, с торжествующим лицом и протягивая сестре письмо, которое та молча выхватывает. – Я была настолько уверена, что он должен был написать, что сегодня утром первым делом послала Томми к нему на квартиру; и верно, там раскопали это письмо, про которое совершенно забыли и которое должны были доставить нам еще вчера днем. Будь спокойна, на этот раз это не счет из магазина.

Белинда раскрывает конверт и напряженно глядит на бумагу.

– Как глупо! – говорит она, проводя рукой по глазам. – Почему-то я ничего не могу разобрать.

– Неужели это его почерк? – восклицает Сара, приходя к ней на помощь и с удивлением изучая адрес. – Как он ужасно пишет!

– Да, это его почерк, – говорит Белинда, вновь проводя рукой по глазам, – но очень неровный. Вероятно, изменился от волнения. Прочти ты, пожалуйста.

– Тут, кажется, нет начала, – отвечает Сара, с готовностью соглашаясь и беря в руки листок. – «Я не смогу встретиться с вами сегодня днем. О, простите меня!» Тут огромная клякса – полагаю, слезы вперемешку с чернилами. «Меня вызвали телеграммой домой». Я же говорила тебе! Дальше какое-то слово размазано, ничего толком не разобрать (глядя на бумагу искоса и прищурив один глаз). «Ужасная ката»… Какая еще ката? Что бы это могло быть? «Катастрофа» – ну конечно! Он пририсовал длинные хвостики и петли всем коротким буквам, но я вполне могу разобрать, несмотря на это… «ужасная катастрофа» «Я не знаю, что говорю. Да благословит вас Бог!» Опять кляксы! «Д. Р.» Вот и все.

– Все! – вскрикивает Белинда, протягивая дрожащую руку за запиской. – Ты уверена, что на обороте ничего нет?

– Ни строчки!

Наступает тишина. Глаза Белинды прикованы к нескольким нацарапанным словам – их так мало! – на которых должна строиться вся ее будущая жизнь. Есть ли между ними хотя одно, которое бы оправдывало ее надежды?

– Было бы гораздо целесообразнее, – говорит Сара тоном уязвленного здравого смысла, – если бы он намекнул, какого рода эта катастрофа, вместо того чтобы тратить столько изобретательности на все эти неестественные завитки и росчерки у своих «а», «с» и «s».

– Ты думаешь, она действительно есть? Действительно что-то случилось? Ему действительно телеграфировали? – взывает в тоске Белинда к своей хладнокровной и проницательной младшей сестре.

– Разумеется, его вызвали; разумеется, случилось! – отвечает Сара решительно. – Должна сказать, – прибавляет она ироничным тоном, – что ты очень высокого мнения о своем поклоннике; он должен быть польщен твоим доверием. Нет, успокойся (указывая пальцем на неопрятную, размазанную страницу), всякий, даже привычный лгун постыдился бы такой уловки.

– Катастрофа! – повторяет Белинда, как бы разговаривая с собой и все еще глядя на записку. – Какого рода? Я думаю… я боюсь, что это как-то касается его отца.

– Как бы то ни было, а репутация бедного юноши очищена от подозрений, – говорит Сара весело, проплывая в своем длинном пеньюаре к окну и бросая из него задорные взгляды на тюльпаны и скворцов, – такая же яркая, как первые, и столь же непоколебимо бодрая, как вторые. – В конце концов, он не сбежал от твоей неподобающей леди пылкости, как ты почти вообразила себе вчера вечером. А что касается его отца, то если с ним действительно что-то случилось, то наше горе может быть умерено мыслью, что ведь мы никогда в глаза его не видели. Однако полагаю, что нельзя же мне оставаться весь день в пеньюаре, – заключает она, направляясь к двери.

Белинде тоже нельзя; и все же еще долго после ухода сестры она продолжает сидеть, вчитываясь в лаконичную записку, которая является первым полученным ею любовным письмом. Она саркастично усмехается. Неужели оно будет и последним? При этой мысли она принимается за тоскливые расчеты. От Дрездена до Лондона, если нигде не останавливаться по дороге – а он, конечно, не будет нигде останавливаться, – тридцать шесть часов езды. Пять или шесть часов понадобится на переезд в Йоркшир. Почта из Англии в Дрезден идет четыре дня. Если даже он напишет ей немедленно по прибытии – что совсем невероятно, – пройдет едва ли не неделя, прежде чем она получит весточку. Ей предстоят пять или шесть абсолютно пустых черных дней, в которых, однако, будет то же количество часов, что в тот день в Морицбурге или Везенштайне. Белинда прислоняется горячим лбом к холодной деревянной спинке стула. О, если бы их можно было просто проспать!

Но приход горничной с обычными принадлежностями для умывания напоминает ей, что это невозможно. Их нельзя проспать! Их придется «проодевать», «проговорить», «проесть», провести в прогулках и шутках. Хуже того: она должна будет выслушивать непрерывные толки об отъезде Риверса, о причинах, которые заставили его уехать, и о том, можно ли рассчитывать на его возвращение.

Но от этого она страдает всего лишь два дня. Риверс никогда особо не стремился быть особенно приятным кому-либо из их маленького кружка, кроме одной Белинды, поэтому после отъезда он исчезает из их разговоров и памяти.

Она рада, когда перестают болтать о нем, и в то же время сердится, что все так скоро его позабыли. А тем временем дни величественным летним шествием проходят мимо. Отъезд Черчиллей назначен теперь на пятое июня, и по мере того, как приближается этот день, леденящий панический страх начинает все крепче сжимать Белинду в своих объятиях – страх, что ее собственный отъезд опередит прибытие письма; что он напишет ей сюда, а письмо не перешлют. Множество слышанных ею рассказов о том, как целые жизни рушились из-за подобного рода мелких случайностей, осаждают ее память.

Дом полон признаков приближающегося переезда: всюду идет укладка вещей, беспорядок, суматоха. Он полон также и немецких офицеров, которые, сознавая, что их время наслаждаться обществом и остроумием Сары вот-вот пройдет, решили не давать себе повода для упреков в том, что не воспользовались этим, пока на то была возможность. Некоторые из них не прочь были распространить свои нежности и на старшую сестру, видя, что она более не является монополией своего угрюмого соотечественника; но она приняла их комплименты так холодно, что, устыдившись своей мимолетной измены, они с поспешным звоном вернулись к своей первой любви, взирающей на их уходы и возвращения с тем же веселым равнодушием.

Белинда совсем не хотела осаживать их, но как может быть внимателен к любезностям, да и вообще любым речам, разумный человек, который мысленно занят исчислением: 36 и 5 – 41; один день из четырех, один день из трех и так далее?

Но укладка вещей не исключает развлечений более приятного рода. Она не помешала даже прощальной экскурсии в Тарандт – экскурсии, задуманной Сарой и ее кавалькадой из уланов, при участии снисходительной дуэньи и нескольких сговорчивых девушек.

Белинда думала, что будет в состоянии участвовать в прогулке. С Тарандтом не связано никаких мучительных воспоминаний, но в последнюю минуту сущий пустяк лишил ее мужества – вид платья, в котором она ездила в Везенштайн и которое горничная с бессознательной бестактной жестокостью разложила на постели. Белинда бросилась рядом с ним, неудержимо рыдая. Оно показалось ей лишь оболочкой ее утраченного счастья.

Мало-помалу все уехали, и дом остался ей и тишине. Его покинули даже собаки, которых увезла гулять миссис Черчилль: Слатти, совершенно безразличная к видам и воздуху, свернулась клубком на дне коляски, между тем как Панч, стоя на задних лапах, положив передние на борт, замер, подобно неустойчивому геральдическому льву.

Белинда улыбается, вспоминая про его позу, когда, проводив бабушку, возвратилась в салон, начинающий принимать уже разоренный вид, оттого что лишился украшений, которыми снабдили его Черчилли: индийских ковров, турецких накидок на спинки кресел и прочего. Этот бросающийся в глаза беспорядок как будто усиливает душевное смятение. Солнечный свет тоже досаждает Белинде, и она бесцельно опускается на стул. Со стороны может показаться, что она ничем не занята. Но это не так. Она продолжает в уме свои расчеты. Она только что окончила их или, вернее сказать, снова начала их, когда наступает неожиданный перерыв, который хотя и не изгоняет этим мысли – увы! ничто не может этого сделать, – но оттесняет их на задний план ее сознания.

Летний день в самом разгаре своего сонного оцепенения; даже мухи вяло ползают по оконному стеклу, когда дверь в салон отворяется и появляется профессор Форт.

– Прошу прощения, – начинает он с обычной формальной церемонностью, – но я полагаю, что ваш паж ввел меня в заблуждение, объявив мне, что Сары нет дома.

При звуках его голоса, от которого мысленно ее отделяли целые моря и земли, Белинда вздрагивает и встает с места. Затем, изобразив на лице вежливую улыбку, кротко отвечает:

– Боюсь, что он не ошибся; ее, кажется, действительно нет дома. Вы ожидали ее застать?

Профессор Форт, как всегда, в своей поношенной и плохо сшитой академической черной фрачной паре, создающей дисгармонию со светлой комнатой и ослепительным солнечным днем.

– Разумеется, я рассчитывал застать ее, – резко возражает он, – так как пришел сюда по ее собственному приглашению. Она под разными пустыми предлогами уклонялась от всех встреч, предложенных мною всю прошлую неделю, пока, наконец, сама не назначила мне для свидания этот день и час. Я пунктуален до минуты! – сердито прибавляет он, глядя на дрезденские часы.

– К великому сожалению, боюсь, что она совсем забыла об этом обстоятельстве, – отвечает Белинда со смехом, от которого не в силах удержаться, так как, по странному противоречию в человеческой природе, человек бывает способен смеяться от души, а не бурно и истерически, когда сердце его разрывается. – Она уехала на прогулку.

– Вечно она уезжает на прогулки, – огрызается профессор.

Белинда вздыхает; ее веселье пропадает так же быстро, как и появилось. Она не в силах вступиться даже за Сару, о поведении которой никто не может думать хуже, чем она сама, и о чьих коварных планах она вполне осведомлена.

– Сара еще молода, – невпопад отвечает Белинда.

– Не вижу, чтобы это могло служить веским оправданием систематического пренебрежения всеми серьезными обязанностями жизни, – раздражительно бросает профессор.

Он подошел к окну и теперь стоит, утопая в золотом сиянии солнечного света. Никогда еще он не выглядел менее привлекательным – дурное настроение делает его сухое педантичное лицо еще более изможденным и морщинистым; и никогда еще Белинда не чувствовала к нему такого сострадания. «Он не любезен и, видит бог, непривлекателен, – говорит она про себя, – тем хуже для него. Но он несчастен; и этого достаточно, чтобы я ему сочувствовала».

– У вас есть к ней какое-нибудь особенное дело? – спрашивает она мягко, подходя к профессору и останавливаясь рядом с ним в дожде из солнечных лучей во всей своей статной молодой красоте. – Могу ли я чем-то помочь?

Очевидно, что Форту никогда и в голову не приходило, что он может обнаружить в Белинде способность или желание помочь ему.

– Вы очень добры, – отвечает он чопорно, глядя на кипу заметок и документов в своих руках, – дело в том, что я хотел собрать воедино несколько мыслей о колорите в древнегреческом искусстве и рассчитывал, что Сара поможет мне в качестве секретаря. Она отлично знает, – с вновь вспыхнувшим крайним раздражением прибавляет он, – что болезнь глаз не позволяет мне писать сверх определенного числа часов в день, и удерживает меня здесь среди семестра, вынуждая отсутствовать на своем посту вдали от Оксбриджа.

– Она очень ветрена! – успокоительно подтверждает Белинда. – Но что касается письма, то у меня гораздо лучше почерк, чем у Сары. Она никогда не хотела учиться, когда мы были детьми, и постоянно устраивала всяческие обезьяньи проделки во время уроков. Не могу ли я быть вашим секретарем?

И говоря это, она поднимает на него свои большие серьезные глаза, исполненные сострадания, вполне искреннего, несмотря на легкий оттенок пренебрежения.

– Вы очень добры! – церемонно повторяет профессор. – Я сознаю, что не имею права злоупотреблять вашим ценным временем.

– Больше некому им злоупотреблять, – отвечает она, подавляя вздох. – Напротив, я буду благодарна всякому, кто поможет мне хоть как-то провести его.

И говоря это, она идет к письменному столу и быстро, методично раскладывает на нем письменные принадлежности, садится и через несколько секунд уже записывает под диктовку первую фразу.

Белинда взялась за это дело чисто по доброте душевной и поначалу выполняет его совершенно механически. Но постепенно, по мере того как смысл слов, которые она записывает, делается ей понятным, в ней пробуждается определенный интерес к самому предмету. Она задает два или три вопроса. Затем ей попадается греческое слово.

– Можно написать его английскими буквами? – спрашивает она, взглянув на профессора. – Нет? Ну так я оставлю пробел, и вы сами впишете его.

– Вы не знаете греческого алфавита? – спрашивает он с легким оттенком сожаления в голосе.

Белинда качает головой.

– Боюсь, мне придется попросить вас не расспрашивать меня слишком пристрастно о моих познаниях, – улыбается она.

– Я предлагал Саре научиться, – замечает он обиженно.

– И она, конечно, отказалась.

– Недостаток знаний, – говорит профессор, начиная мрачно расхаживать по комнате, – не есть непоправимое зло. Все дело в полном отсутствии всякого желания к знанию – вот что я оплакиваю в Саре.

Белинда отрывается от записей и, опершись локтем о стол, лениво водит бородкой пера по алому изгибу своих губ.

– Никогда еще не встречал примера, – продолжает профессор, все так же раздраженно расхаживая, – чтобы характер у молодой особы претерпел столь радикальное изменение за такой сравнительно короткий промежуток времени.

– Вы так думаете? – восклицает Белинда с удивлением. – Она всегда была в точности такой же, сколько я себя помню!

– Когда я познакомился с ней, – продолжает он, не обращая внимания на ее замечание, – то, конечно, сразу же осознал ее невежество – оно очевидно; но мне показалось, что эта девушка не лишена умственного потенциала и похвального стремления к самосовершенствованию. В первый же вечер, как мы встретились, она так сокрушалась о недостатках своего образования и настойчиво просила меня заняться им.

Белинда роняет перо. Оно – не слишком надежный щит, чтобы скрыть смех, вызванный этим разоблачением чудовищного лицемерия ее сестры.

– Я все еще лелею надежду, – продолжает профессор, к счастью, не замечая реакции своей слушательницы, – что эта перемена лишь временная; что по возвращении домой, к более регулярным занятиям, вдали от всех этих бессмысленных развлечений (последние слова он говорит с преувеличенным нажимом), она вернется к более серьезному отношению к жизни, которое я в ней заметил в первую встречу и не могу не считать ее естественной внутренней склонностью.

Белинда, будучи не в силах говорить, довольствуется только коротким кивком, и в эту самую минуту на лестнице раздается топот шагов и громко распевающий голос, пробуждающий к жизни замерший, онемевший дом. В ту же минуту дверь распахивается, и особа, от которой ждут возвращения к серьезным склонностям, появляется перед ними в шляпе, несколько съехавшей набок от тяжелой цветущей ветки боярышника, лихо в нее воткнутой, и вносит с собой в комнату ее сильный, почти резкий аромат.

– Не правда ли, ты рада, что я вернулась пораньше? – весело восклицает она. – Но было так жарко, а мои кавалеры так расстроились и приуныли из-за скорой перспективы лишиться меня, – у фон Брейденбаха даже зуб разболелся, – и вот… Мистер Форт! – внезапно спохватилась она, заметив его присутствие. – Ах! (С резкой переменой в голосе, который становится вдруг очень холодным.) Вы, конечно, пришли насчет этого вашего эссе, а я, конечно, совсем забыла про него. Ну что же, я полагаю, что дело не к спеху! К счастью, греки подождут; они от нас никуда не убегут!

Наступает зловещая тишина.

– Прискорбно, что, с учетом положения, в котором мы находимся по отношению друг к другу, – начинает профессор голосом, дрожащим от негодования (морщины недовольства, которые Белинда только что сгладила, снова сеткой проступили на его лице), – наши взгляды на жизнь и ее значение так диаметрально…

Белинда выходит из комнаты.