Он что-то шепнул ей, отчего вся кровь бросилась ей в лицо[59].

Но одной паре удалось-таки ускользнуть от тирании мисс Уотсон. Осторожно и расчетливо они отстали от других и, когда клетчатое платье скрылось за углом, очутились на свободе. Теперь они были предоставлены самим себе – по крайней мере, на то время, пока длится пространный рассказ смотрителя, – и весь сад замка со всем его солнцем, тишиной и старомодным изяществом принадлежал только им.

Сад этот раскинулся у подножия замка, обласканный светом и защищенный от любых резких ветров. Его окружали лесистые холмы – скромные, невысокие возвышенности равнинной страны; но сейчас сама весна своим невыразимым великолепием наполнила их скромность гордостью, а незначительность – глубоким смыслом.

Дух весны проник в самую глубину счастливых сердец Белинды и Риверса. Слишком счастливые для обыденных слов, они сидят на старой, источенной временем каменной скамье. Их юные сияющие глаза наслаждаются тихим пейзажем: величественным древним замком с красной крышей и башней с часами, вырастающей из пышной молодой листвы; и виднеющейся в конце аллеи меж густых вековых изгородей, подстриженных столь ровно и строго, что ни один листик не смеет нарушить этот чопорный порядок, каменной статуей Флоры, чей подол полон садовых цветов.

Их взгляды прикованы к этой картине, но то и дело они оборачиваются друг к другу, находя лица друг друга еще более прекрасными и ликующими.

«Постарайся выглядеть хоть немного подавленной!» – в памяти Белинды всплывает житейское наставление Сары, на миг пресекая ее безмятежное блаженство, но тут же с презрением отбрасывается прочь. К чему ей низкие уловки, чтобы завоевать сердце возлюбленного?

В это мгновение сомнения и страх покинули ее душу, изгнанные и поверженные торжествующей уверенностью в счастье. Как смеет она, глядя в лицо этому человеку, терзаться недостойными опасениями о том, принадлежит ли он ей весь – телом и душой, навеки и на все времена, что последуют за вечностью? И как может она, даже пожелай того, притворяться унылой? Она, чье восторженное упоение заставляет самих жаворонков казаться печальными, а реку – тусклой. Нужны ли им грубые и неуклюжие слова? Но в конце концов, именно словами люди должны расплачиваться друг с другом, и те, кому их не хватает, часто остаются банкротами на всю жизнь.

Вряд ли Сара одобрила бы их беседу – если это можно было назвать беседой. Она состояла из жарких вздохов, пылких взглядов и бессвязных возгласов восторга, в которых не было ни малейшего намека ни на священника, ни на алтарь.

Когда осмотр замка завершился и вся компания, подобно вырвавшимся на полуденный отдых школьникам, нагрянула в сад, он наполнился шумом, гвалтом и смехом. Исполнив свой долг и добросовестно осмотрев каждую холодную комнату и каждую бездарную мазню, они высыпали наружу.

В одно мгновение не остается ни одной тихой дорожки, ни одной усыпанной мелким гравием аллеи, которая не ожила бы и не огласилась шутками и весельем. Бродящие повсюду люди заслоняют собою вид на Флору, обрывают первоцвет и мелкую белую камнеломку, растущие на строго запретных газонах. Невозможно укрыться от их смеха и глаз. Они повсюду. Веселее и шумнее всех Сара со своей маленькой свитой. Но в безумном веселье она не забывает о деле, как вскоре убеждается Белинда: под покровом шума голосов она успевает шепнуть ей сухим, спокойным, рассудительным тоном:

– Ну что? Он сделал предложение?

Белинда, столь внезапно низвергнутая с эмпиреев, старается увернуться от нее, уклоняясь от ответа. Но тщетно.

– Так он сделал предложение? – повторяет та решительно, удерживая ее за запястье, и, так как слабое, неохотное движение головой подтверждает ее подозрения, она быстро проговаривает: – Тем хуже для него! Попробуй в лесу.

Больше она ничего не успевает сказать. В следующую минуту ее уже увлекает свита гусар.

«А если Риверс слышал то, что она сказала!» – мелькнула у Белинды страшная мысль, и его слова как будто подтвердили это.

– Какой бедлам[61] они здесь устроили! – сказал он, бросая раздраженный взгляд на вакхическую компанию. – Может, попробуем скрыться в лесу?

Пять минут тому назад она с радостью согласилась бы, так как и ей был в тягость весь этот пустой гам; но теперь, сознавая, какому грубо-деловому намерению она бы последовала, согласившись на это, она почти с прежней холодностью отвечает:

– Мне кажется, нам хорошо и здесь!

Риверс не настаивает, и только хорошо известное ей выражение разочарования, точно подползающий холодный туман, окутывает его красивое, страстное лицо. Он тоже низвергнут с высот. Какое-то время они прохаживаются рядом совершенно впустую. Позднее, с горечью оглядываясь назад, они поймут, что растратили добрую четверть часа своего единственного большого праздника. В продолжение этого времени они два раза встречали мисс Уотсон и подвергались пристрастному допросу: о чем это они разговаривают? Раз она даже примкнула к ним и, по всей вероятности, так бы и не отстала, если бы не усмотрела другой пары, еще сильнее поглощенной своим tête-à-tête, и не устремилась туда – нарушать их покой.

Как только ее широкая спина скрылась, Белинда сказала, обращаясь с ироничной, хотя и дрожащей улыбкой, к молодому человеку:

– Вы правы: наверное, лучше уйти в лес.

– В таком случае, ради бога, идемте скорее, а не то она снова погонится за нами! – воскликнул он с жаром и с той трагической горячностью, которая была до смешного несоразмерна вызвавшему ее поводу.

Белинда не заставляет повторить это два раза, и они спешат прочь, тревожно озираясь и усматривая клетчатое платье во всяком невинном кусте, пока наконец не достигают надежного лесного укрытия.

Это не очень далеко. Всего в каких-нибудь нескольких шагах от сада. Но несмотря на близость и доступность этого уголка, никто из гуляющих еще не открыл его. Судя по проторенной тропинке, он часто посещается, но в настоящую минуту в нем тихо и безлюдно.

Белинда усаживается на траву, запыхавшись от бега (она опустилась до того в своем страхе погони, что даже пустилась бежать!), а Риверс растягивается во всю длину своего гибкого тела у ее ног.

– Итак, мы снова одни, – говорит он с глубоким вздохом. – Вся моя жизнь теперь проходит в бесконечных маневрах, лишь бы побыть с вами наедине, и как редко это мне удается!

Белинда нервно смеется. Разве не от него одного зависит распоряжаться ее обществом, пока длится жизнь? Она опять утратила счастливую уверенность в своем блаженстве; ее сменило тревожное и мучительное сомнение. Она избегает его взгляда и вместе с тем по странному противоречию ее нестерпимо тянет встретить эти безумно вопрошающие глаза и ответить, глядя в них. Но почему же одни только глаза его вопрошают?

– Быть может, так для вас и лучше, – говорит она резким, но дрожащим голосом.

– Что вы хотите сказать? – спрашивает он почти шепотом. Страх, что он снова зашел слишком далеко и что она в сотый раз собирается обдать его холодом, опять сжимает ему сердце.

– Я хочу сказать, – говорит она, с трудом выговаривая слова тоном, который ей самой кажется сухим и отталкивающим, – что, быть может, прелесть наших встреч наедине уменьшилась бы, если бы они стали чаще.

– Испытайте меня! – Риверс теперь не может говорить иначе как шепотом. Да и как бы он мог, когда его пылающее сердце подскочило к самому горлу и душит его? Разве он не бросил жребий, поставив на кон то, на чем держится вся его вселенная?

Но для нее в его кратких словах нет достаточной определенности. Они могут значить все – или ничего. Что же она ответит на них?

Наступает молчание. И в природе все стихло до такой степени, что даже не слышно шелеста молодых листьев над их головами. Если бы эти листья, или цветы, растущие у их ног, или птицы, пролетающие в воздухе, могли быть посредниками между ними! Она сняла перчатки, чтобы удобнее щипать свежую траву, и ее правая рука лежит теперь у нее на коленях ладонью вверх. Глаза его, на миг оторвавшись от ее лица, жадно замерли на этой руке. Что могли бы дать ему эти пять тонких пальцев, если бы только захотели?

– Что вы так смотрите на мою руку? – спрашивает Белинда, прерывисто смеясь. – Можете вы предсказать мне судьбу по ее линиям? Долго ли я проживу? Буду ли я счастлива? Выйду ли… – она хотела сказать «замуж», но остановилась и прибавила: – Не ожидает ли меня какое-нибудь крупное несчастье или опасная болезнь?

Она говорит быстро и сбивчиво, чувствуя, что должна что-нибудь сказать, чтобы прервать это слишком значимое безмолвие; чувствуя, что она задыхается в этом прохладном лесу и что еще минута – и она расплачется и навеки опозорит себя.

Вместо ответа бедный юноша, ведомый голодом сердца, берет ее руку. В ушах у него звенит, а глаза застилает туман. В его дрожащих пальцах лежит ее священная ладонь, которой до сих пор ему удавалось касаться только мимоходом. Теперь она во всей своей атласной гладкости и тепле лежит в его руке, и позволит ли он когда-нибудь людям или дьяволу отнять ее? Он ответил бы: «Нет». Итак, тот самый миг наступил, и она это чувствует.

– Видите ли вы на моей руке, что я отправляюсь в далекий путь? – спрашивает она, наклонив свое трепещущее лицо над их соединенными руками.

Могла ли даже сама Сара выбрать более подходящую минуту, для того чтобы сообщить об отъезде? Но она сейчас не думает о Саре.

Мгновение Риверс как будто не понимает значения ее слов. Все его сознание поглощено одним превосходящим все фактом: его леди удостоила наконец положить свою руку в его руку, и ее звездные глаза, кроткие, нежные, страстные, сквозь сияющую завесу слез глядят в его глаза.

Через некоторое время он говорит как в тумане:

– Вы уезжаете?

Но даже и тут его собственные слова странно звучат в его ушах, а голова кружится.

– Да, – отвечает она, почти не сознавая, что говорит, – вишни отцвели, и сирень скоро отцветет, и нам тоже пора!

Часто прежде она репетировала всю эту сцену: как сообщит ему о своем отъезде. Воображение рисовало ее в разнообразных формах и красках, но действительность не походила ни на что из этого.

Молодой человек не выражает ни сожаления, ни удивления – он ничего не выражает. Он только приподнимает белую руку, похожую на лилию, лежащую в его руке, подносит ее к своим горячим губам и нежно водит ими взад и вперед по тонким, красивым линиям, в которых написана ее история.

Куда девалась его робость? Ведь только боязнь ее недовольства делала его застенчивым, а теперь он не может не видеть, что она не сердится. Правда, она бледна, но это бледность всепобеждающей страсти; она замерла, но это неподвижность человека, который с благоговейным восторгом видит, как перед ним занимается заря нового, великолепного мира.

– Вам жаль? – спрашивает она со сдавленным всхлипом. – Вы не сказали мне, жаль ли вам, что мы уезжаем?

Риверс уже не лежит больше у ее ног. Он стоит теперь перед ней на коленях во всей своей сияющей юности.

– Жаль? – повторяет он с каким-то восторженным презрением. – Отчего же мне может быть жаль? Теперь только вы одна можете когда-либо заставить меня горевать!

Итак, совершилось наконец. Белинда на минуту закрывает глаза, как человек, обессилевший от блаженства, острота которого переходит грань и становится болью, и оказывается в его пылких объятиях.

Одну секунду они стоят сердце к сердцу; дыхание ее нежных вздохов шевелит его волосы. Лица их медленно приближаются друг к другу в томительном страстном промедлении, чтобы сделать еще острее наслаждение их долгожданной встречи, как вдруг…

– Мистер Риверс! Мистер Риверс!

Что это за ужасные звуки врываются в божественную тишину леса и убивают ее? Они врываются и в их еще более божественное единение и убивают его! Когда этот голос смолкнет, лес вновь погрузится в безмолвие, но кто возвратит им этот миг? Когда завершатся их начатые объятия?

На мгновение они стоят парализованные, все еще обнявшись; но затем, так как голос все приближается – этот бесцеремонный голос, которого нельзя не узнать и от которого они так часто убегали в паническом страхе, – они отскакивают друг от друга. Они стоят, ошеломленные и запыхавшиеся, в диком смятении оттого, что жестокая будничная жизнь так рано вновь вторглась к ним и их волшебный транс прерван.

Белинда первая приходит в себя.

– Это она! – говорит девушка, коротко и часто дыша и дрожащими руками поправляя шляпку и волосы, чтобы убедиться, что все в порядке и ничто не может выдать ее. – Мы могли бы догадаться, что она выследит нас!

Риверс не отвечает. Быть может, потому, что его опьянение было сильнее, чем ее, и ему труднее так внезапно от него очнуться. А быть может, ярость от сорванного поцелуя – оттого, что его руки опустели сразу же, как только наполнились мечтой всей его жизни, – все еще мешает ему видеть и слышать.

– Мистер Риверс! Мисс Черчилль, мистер Риверс!

Как оглушительно звучит теперь ее голос! Она, должно быть, совсем близко от них, так как уже слышны тяжелые шаги.

– Пойдемте лучше ей навстречу, – с отчаянием говорит Белинда, и они идут.

– А, вот вы где! – весело вскрикивает мисс Уотсон, показываясь из-за кустов; она вся взмылена от погони за ними. – Ну и охоту же я на вас устроила! Разве вы не слышали, как я звала? Я кричала довольно громко. Где это вы прятались?

– Мы вам зачем-то нужны? – спрашивает Белинда, с величайшей осторожностью стараясь унять дрожь в голосе и спрашивая себя: кажется ли ее голос собеседнице таким же странным, как и ей самой?

– Я всех собрала, – объявляет та, обмахиваясь. – Думаю (улыбается), что я всех теперь собрала. Хочу, чтобы все мы держались вместе.

– Почему мы должны сбиваться в стадо? Разве мы туристы по путевке Кука?[62] – произносит наконец Риверс. Он глядит на мисс Уотсон с кровожадным видом, и в его голосе звучит нескрываемая грубость. В его лице ясно выражаются чувства библейского Валаама: «О, если бы у меня в руке был меч, я бы тотчас убил тебя!»[63]

– Я предпочитаю, чтобы компания всегда держалась вместе! – возражает мисс Уотсон, продолжая улыбаться. – Так гораздо дружнее. Что за дело, если все разбредутся! Когда я была в Святой Земле, мы ездили на пикник в Вифавару; нас было двадцать пять человек на ослах, и мы все время двигались единой группой. Если мы будем все вместе, то не будет трудностей со сборами перед отъездом.

– Мы еще не уезжаем! – восклицает молодой человек, на минуту забывшись и выдавая себя тоном с отчаянной тревогой.

– Нет, разумеется, не сию же минуту. Мы успеем немного изучить этот лес, если есть желание. Чей это лес? Королевский, а? В нем немного строевого леса; но в немецких лесах никогда не бывает много строевого леса. Куда ведет эта тропинка, есть идеи? Хотите пройтись по ней немного, посмотреть, куда она ведет?

Они впадают в какое-то тупое оцепенение. Тот паралич воли, который охватывает всех, кого мисс Уотсон удостаивает своим обществом, овладевает ими с одуряющей силой, несмотря на неистовый внутренний протест. Их гонят перед собой через лес, а они покорно идут вперед.

* * *

– Ну? – вопрошает Сара самым прямым и настойчивым образом. Ночь уже наступила, и они вернулись домой. Долгие сумерки все еще лежат над городом, но час уже поздний. Двух девушек высадили у их дома на Люттихау-штрассе, и они поднимаются по холодной каменной лестнице в свою квартиру. – Ну?

Белинда вместо ответа ускоряет шаг и взбегает вверх по лестнице.

– В эту игру можно играть вдвоем, – говорит Сара, бросаясь за ней следом с проворством кошки, и снова преграждает ей путь на площадке. – Ну?!

Но прежде чем она успевает добиться ответа, Томми уже отворяет дверь и впускает их.

– Ну, бабушка! – восклицает Сара, решительно входя в салон. Она щурится от внезапного света, берет гладкое лицо пожилой женщины обеими руками и звонко целует его. – Вот и мы! Мы отлично провели время, и я, в той или иной степени, обручена сразу с тремя. Кстати, все они завтра приедут к нам с визитом.

– Рада это слышать, душа моя, если только это тебя забавляет, – отвечает миссис Черчилль, спокойно поправляя изящные складки платья, смятые объятиями внучки, – но ведь я уже разок-другой слышала нечто подобное.

– А вот Белинда не помолвлена вовсе! – продолжает Сара с негодованием, с надеждой глядя на сестру в ожидании, не вызовет ли это прямое заявление хоть какое-то опровержение. Но ответа не последовало.

– Да что ты говоришь? – замечает миссис Черчилль тоном вежливого, но прохладного интереса, подавляя легкую зевоту. Она не особенно интересуется Белиндой, которая ее не забавляет, тогда как роман Доде, от которого ее оторвал приход внучек, наоборот.

– Я права? – возвышает голос Сара, угрожающе надвигаясь на сестру. – Ты смеешь глядеть мне в лицо и говорить, что так и не добилась его решительного шага?

Снова молчание и взгляд на дверь, выдающий намерение убежать. Но этот маневр Сара предугадала, встав между Белиндой и единственным выходом.

– Ты гуляла с ним в лесу?

– Да.

– И сказала ему, что мы уезжаем?

– Да.

– И из этого ничего не вышло? – восклицает Сара тоном такого глубокого и непритворного удивления, что Белинда, хотя ей сейчас совсем не до веселья, не выдерживает и смеется.

– Боже мой! Из какого же теста вы оба слеплены? Бабушка, ну из какой материи они сделаны?!

Но бабушка, верная своему роману, как стрелка компаса – полюсу, уже вернулась к чтению и лишь слегка пожимает плечами, отказываясь вникать в дела внучки.

– Хорошо, но ведь ты помнишь наше условие, – продолжает Сара, прохаживаясь по комнате с лихорадочным волнением, представляющим странный контраст с флегматичностью старшей женщины, – ты помнишь наше условие: завтра – и ты можешь быть уверена, что я не шучу, я еще никогда в жизни не была так серьезна – завтра я спрошу его, какие у него намерения.

Прелестная мимолетная улыбка скользит по лицу Белинды, точно лунный свет по воде.

– Я разрешаю тебе это! – говорит она голосом, хотя тихим и дрожащим, но вполне отчетливым.

После этого, преодолев все усилия сестры удержать ее, она порывисто проскакивает мимо нее, убегает в свою комнату и запирается на два оборота. И ни жалобные причитания Сары в замочную скважину, ни сердитое дерганье ручки не в силах заставить ее выйти.