Цветок, что улыбнулся нам сегодня,

Завянет завтра.

Все то, в чем мы находим радость жизни,

Нас дразнит и бежит.

Что ж радости земные?

Как молнии ночные,

Они мгновенно ярки и мимолетны[64].

Если бы глаз мисс Уотсон был прикован к ее подзорной трубе, у которой она неизменно проводит по шесть или восемь часов из двадцати четырех и у которой по какой-то странной случайности ее нет сегодня около четырех пополудни, она могла бы видеть, как Белинда Черчилль отправляется на прогулку одна-одинешенька. В этом случае не прошло бы и тридцати секунд, как эта леди уже пересекла бы улицу, чтобы спросить: почему одна? почему не с сестрой? и почему не с собаками?

Тот же вопрос задают себе и собаки. Дрезденская прогулка, когда их несчастные мордочки зажаты в намордники, решительно не может сравниться с английской, свободной для собак и людей, как английский воздух; однако и это лучше, чем ничего. Даже и в наморднике можно вволю порезвиться и отыскать множество интересных запахов. Лишь перспектива прогулки способна вернуть хвосту Слатти его былой гиацинтовый изгиб, который со времени появления Панча вяло поник от зависти и досады; что же до самого Панча, то нет такого количества раз, которое он не пролаял бы за королеву, за мистера Гладстона[65] и, если потребуется, за самого дьявола, лишь бы добиться своего. Но в этот день оба они встречают рассеянный, хотя и категоричный отказ.

– Я ухожу в Гроссер Гартен, Сара, – говорит Белинда не особенно уверенным голосом, вознося благодарность бесчисленным пуговицам своих перчаток за то, что они дали ей повод склонить над ними голову.

– Да? – отвечает та беспечно; но затем, когда что-то в манерах сестры говорит ей о том, как много для нее значит предстоящая прогулка, Сара прибавляет совсем другим тоном и с выражением живейшего сочувствия: – Да пребудет с тобой мое благословение! Как бы я хотела постоять за деревом и послушать, как он это делает! Впрочем, – прибавляет она, пожимая плечами, – в этих случаях никогда не бывает большого разнообразия; все они говорят приблизительно одно и то же; у них совсем нет воображения.

Когда Белинда подходит к двери, ее отворяет Томми, которого Сара только что вызвала звонком.

– А теперь, Томми, – говорит эта последняя, обращаясь к мальчику с чрезвычайно назидательным видом, – если трое немецких джентльменов придут с визитом сегодня днем, смотри не впускай их всех вместе, а только по одному. Если второй придет раньше, чем первый ушел, ты должен сказать ему, что я занята и что он должен прийти позже. Понимаешь? Одного за раз.

Сара все еще внушает восприимчивому уму пажа всю важность того, что впускать ее поклонников нужно по одному, а Белинда уже выходит из пределов слышимости.

Она проходит вдоль улицы. Одна сторона залита палящим солнцем, другая погружена в глубокую тень. Белинде кажется, что это символ той разницы, какая существует между ее жизнью до вчерашнего дня и после. Почему же она не взяла собак? Будучи столь по-королевски богатой счастьем, почему бы не бросить хотя бы те крохи, что она может, тем бедным божьим тварям, которые просят ее об этом?

Воспоминание об умоляюще выпученных глазах Слатти и огорченной спине Панча, уныло поплетшегося к своей подстилке, пробуждает в ней что-то вроде раскаяния. Она чувствует облегчение, миновав город и достигнув Гроссер Гартена; ей отрадно видеть эти длинные широкие зеленые аллеи, спокойно уходящие в бесконечную даль; отрадно оставить позади городской шум. Впрочем, и самый этот гул казался ей сегодня мелодичным. Едва ли во всем мире нашелся бы звук, который не отозвался бы в ее душе приятным эхом, за исключением разве что голоса мисс Уотсон; но даже и к этой особе ее неприязнь заметно слабела.

Это правда, что вчера та продолжала навязывать им свое общество до самого вечера; это правда, что своим тираническим диктатом она отправила их домой в разных экипажах; но разве властна была она помешать тому одному краткому мгновению, выхваченному при прощании, в котором было время лишь для одного предложения – и это предложение было такой мольбой к ней о сегодняшнем свидании? После сегодняшнего дня она позволит мисс Уотсон вмешиваться и навязываться им, если та сможет. При этой мысли Белинда невольно улыбается.

В Гроссер Гартене сейчас немноголюдно; но время от времени ей попадаются парочки праздных гуляк, одинокие мужчины или женщины, няньки с детьми. Всех их она жалеет до глубины души; никто из них не идет на свидание с Риверсом. Вот Белинда дошла до места встречи: скамейки у Тайха, унылого стоячего пруда, где в солнечном свете плавают царственные лебеди. Риверса здесь нет – он еще не приходил. Она первая пришла на свидание. Легкая вспышка разочарования пронзает ее; но через мгновение затихает. Вероятно, в своей поспешности она шла быстрее обычного. Вероятно, путь занял меньше времени, чем она рассчитывала. Она глядит на часы. Остается еще пять минут до назначенного часа. Она садится на скамейку в ожидании, и взор ее падает на пруд. Сколько в нем сейчас зеленых отражений! Как они непохожи на ту скудную, чахлую листву трехнедельной давности, когда они с Сарой сидели здесь в последний раз! Пруд вобрал в себя все конские каштаны; их веера и свечи соцветий видны в воде так же ясно, а порой и яснее, чем наяву, – там, разумеется, где гребки лебединых лап не разбили зеркальную гладь на сверкающие осколки. Воспоминание о ее последней прогулке здесь с Сарой приносит с собой и воспоминание об их разговоре, о совете Сары ускорить развязку. Это воспоминание вызывает улыбку счастья и гордости на ее лице. Она не прибегала ни к каким маневрам, не унижалась до хитрого кокетства, и все же могла ли Сара завоевать его сильнее, чем она?

Должно быть, теперь уже пятый час. Она опять глядит на часы. Да, теперь пять минут пятого; но, вероятно, ее часы спешат. Они постоянно уходят вперед. Вновь успокоившись, она продолжает терпеливо ждать. Скамейка, на которой она сидит, приходится почти напротив того места, где первого мая он бросил ей свой перехваченный букет. При этом воспоминании она снова улыбается, и на этот раз, должно быть, довольно широко, так как какой-то прохожий вопросительно и пристально взглядывает на нее, как будто воображая, что ее улыбка была знаком узнавания и приветствием ему самому.

Через секунду лицо Белинды снова делается серьезным. Это место слишком людно. Когда он придет, они поищут одну из более укромных тропинок. Когда он придет? Но его все еще нет! Почему он не идет?

Она тревожно поворачивает голову в том направлении, откуда должен появиться Риверс, и смутное беспокойство начинает вопреки ее воле вторгаться в сердце. Возможно ли, что она не поняла его указаний? Возможно ли, что в то время, как она тщетно ждет его здесь, он так же тщетно дожидается ее в другом каком-нибудь уголке этого обширного сада? Но она отгоняет эту мысль. Разве те немногие, но отчетливые и ясные слова, какие только могут быть выражены членораздельно, не запечатлелись в ее памяти во всей своей полноте? Разве она не повторяла их про себя все это время? Ей остается только вооружиться терпением.

Снова устремляет она свои глаза, теперь уже не такие безмятежные, на Тайх, лебединый домик и лебедей. Какой-то ребенок бросает птицам хлеб; бюргерская чета остановилась и одобрительно любуется этим зрелищем. В живительном солнечном свете листья конского каштана, кажется, на глазах становятся больше и зеленее. Почему он не идет? Чувство оскорбленной женской гордости, жгучего и мучительного стыда за то, что она вынуждена казаться гораздо более заинтересованной из них двоих; что ее заставляют так долго и недостойно ждать на ее первом любовном свидании, – все это пришло, чтобы усилить ее тревогу. Во всех мысленных картинах, которые беспокойной ночью она рисовала, мечтая об этом свидании, только одна ни разу не возникала перед ней как в принципе возможная: что он может не явиться на него. Он, чей безумный порыв заставлял его часами бродить по Люттихау-штрассе, несмотря на ветер или дождь, в трепетном ожидании, пока не наступит время, когда было бы пристойно явиться с визитом. А сегодня он уже на целых полчаса опоздал! Это невозможно, невероятно! Если какое-нибудь непредвиденное обстоятельство помешало ему, конечно, он бы написал! Быть может, даже сейчас записка уже ждет ее дома? Под влиянием этой мысли она делает два быстрых шага по направлению к дому; затем ей приходит в голову, что он может вот-вот прийти и не застать ее. Белинда застывает в мучительной нерешительности. Сидеть и глядеть на лебедей дольше, во всяком случае, невозможно.

Она начинает прохаживаться – но как не похожа ее походка на ту, какой она пришла сюда! Она идет вперед; не настолько далеко, чтобы потерять из виду скамейку, за которую все еще цепляются ее надежды, но так, чтобы видеть главную аллею на всем ее протяжении. Дрожащей рукой Белинда защищает глаза от солнца и напряженно вперяет вдаль жадный взор. О, если бы она могла хоть издали увидеть его! Под деревьями раскинут ослепительно яркий весенний зеленый ковер, на который ложатся длинные тени от деревьев. Все кругом тихо, спокойно и… безлюдно.

С чем-то вроде подавленного рыдания в горле, которое возмущает ее самоё, она поворачивает прочь и тут на дальнем конце аллеи замечает фигуру мужчины. Он так далеко, что кажется ростом не выше булавки; но, конечно, в нем есть что-то от его походки и осанки.

Цепляясь за новую надежду, она спешит навстречу этой фигуре. Да, у нее определенно есть его черты. Что ж, она не будет упрекать его! Никакое задетое самолюбие или мелкие капризы не должны нарушить небесную гармонию первого излияния их сердец друг другу. Она даже не спросит его, почему он так запоздал. Без сомнения, на это есть основательная причина, которую он сам в свое время объяснит ей. Но увы! Она может приберечь свои высокие намерения до другого раза. Сегодня они ей не понадобятся. Не требуется даже близко подходить к незнакомцу, чтобы увидеть, что это – не Риверс, что он при ближайшем рассмотрении ни в малейшей степени на него не похож.

Белинда испытывает такое горькое разочарование, что сворачивает в боковую аллею, чтобы скрыть свои слезы; но, поспешно отерев их, торопливо возвращается на место свидания в паническом страхе, что он мог появиться там с какой-нибудь неожиданной стороны. Но его там нет; и когда она убеждается в этом с пустотой и замиранием сердца, городские часы бьют половину часа. Уже половина шестого! Целых полтора часа она плясала под его дудку, ожидая здесь, смешная и одураченная.

С чувством сильного негодования Белинда быстро направляется к дому, но не прошла она и пяти ярдов, как ее намерение ослабевает. Она еще не может смириться с мыслью, что этот чудный и так много обещавший день должен окончиться таким убийственным, унизительным образом! Она подождет его еще пять минут. Возможно – и даже очень вероятно, – он просто перепутал время.

Немного воспрянув духом от возродившейся надежды, Белинда снова садится на скамью. Да, она даст ему еще пять минут и в продолжение этих пяти минут ни разу не обернется и не станет искать его глазами. Быть может, это принесет ей счастье. Но нет; пять минут проходят, а его все нет. Она ждет еще десять минут, потом еще пять. Два раза совершает она свою лихорадочную прогулку к началу главной аллеи; но на этот раз ее даже не обольщает призрачный свет случайного сходства с ним кого-нибудь из немногих гуляющих, кого она со столь очевидной теперь безнадежностью разглядывает.

Только когда часы гулко бьют шесть, Белинда наконец – решительно и отчаянно – поворачивает к дому. Каждый из их спокойных ударов отзывается в ее сердце так, как если бы по нему били тяжелым молотом. Но, не говоря уже о бессмысленности дальнейшего ожидания, чувство собственного достоинства, наконец проснувшееся в ней, запрещает ей прибавить хотя бы еще несколько мгновений к тем унизительным и мучительным двум часам, которые она провела на этом месте.

«Если бы у меня была настоящая гордость, я бы ушла домой еще полтора часа назад», – говорит она себе, в горьком отчаянии возвращаясь домой. Голова, которую обычно Белинда держит чуть надменно, теперь опущена. Ей кажется, что всякий, кто ее ни встретит, прочитает на ее лице глубокое смущение и узнает, в какой глупой затее она участвовала. Девушка спешит поскорей миновать улицы, залитые ярким светом, где в любой момент она может встретить кого-нибудь из знакомых, хуже того: кого-нибудь из вчерашней компании, и хуже всех – мисс Уотсон.

По мере приближения к Люттихау-штрассе ее беспокойство несколько затихает; надежда найти там записку, послание, разгадку этой самой бесчеловечной загадки поддерживает ее и снова возвращает жизнь ее взгляду. Не может быть, чтобы не разъяснилось это скверное недоразумение. Но это должно оказаться очень убедительное объяснение, говорит она самой себе, чтобы вознаградить ее за те страдания, какие она перенесла сегодня, ведь еще утром она жалела каждого встречного, кому не дано было разделить ее грядущее счастье.

– Ну! – кричит Сара, стоя у открытых дверей салона и с ожиданием глядя через плечо сестры, как бы в поисках кого-то еще. – Где он? Что ты с ним сделала? Я хочу броситься ему на шею и поцеловать. Я давно уже, – прибавляет она смеясь, – ищу предлога для этого, и вот теперь у меня есть – отличный.

Белинда вовсе не намеревалась заходить в салон. Она рассчитывала незаметно проскользнуть в свою комнату, ведь Томми в ответ на ее лихорадочные расспросы флегматично заверил, что в ее отсутствие не приносили ни письма, ни записки.

– Не надо, – говорит она хрипло, – не смейся. Я не вынесу этого. Его там не было; он так и не пришел.

– Так и не пришел?! – повторяет Сара тоном глубокого удивления; ее хорошенькие глазки расширяются, а рот приоткрывается в немом вопросе. – Тогда, – произносит она, постепенно обретая дар речи, – где же ты была, позволь спросить, что ты делала все это время?

– Я ждала его, – отвечает Белинда, стараясь говорить твердо, хотя при этом унизительном признании такая волна багрянца заливает ее бедное гордое лицо, что можно подумать, будто все остальное ее тело осталось обескровленным.

– Но это же чудовищно! – восклицает Сара в диком возбуждении. – Ça n’a pas de nom![66] Это какое-то недоразумение. Ведь он порядочный человек, джентльмен; конечно же, он написал, объяснил, в чем дело?

Белинда качает головой.

– Нет; я спрашивала Томми.

– Томми! – повторяет Сара с самым презрительным негодованием. – Ох уж этот Томми! Этот мальчишка – верный кандидат на каторгу или на виселицу, а может быть, и на то и на другое вместе. Ты едва ли поверишь, но после того, как я ему все объяснила – ты ведь слышала! – он впустил их всех сразу!

И, яростно позвонив в колокольчик, она очень резко говорит явившемуся Томми:

– Томми, как смеешь ты говорить, что нет записки для мисс Черчилль? Конечно, записка есть! Ступай сию же минуту искать ее и не возвращайся без нее!

Не обращая никакого внимания на его заверения, она выставляет пажа из комнаты. Текут минуты мучительного ожидания. Вскоре Томми возвращается с каким-то посланием на подносе.

– Я же говорила тебе, что должна быть записка! – кричит Сара, торжествующе набрасываясь на сестру и на бестолкового слугу одновременно. – Как смеешь ты так врать, дрянной мальчишка? Разве ты не знаешь, куда попадают лжецы?

Томми предпринимает робкую попытку свалить вину на Густель, которая отвечает на звонки, когда его нет, но Сара не слышит ни единого слова из того, что он говорит. В порыве нетерпеливой тревоги она заглядывает через плечо Белинды, чьи дрожащие пальцы едва могут разорвать конверт.

Из него выпадает тонкий листок синей бумаги. Это счет из магазина фарфоровых изделий за пару мейсенских статуэток, купленных неделю тому назад. В неудержимом порыве отчаяния Белинда бросает его на пол и заливается слезами.