Гас не взял трубку. Он пытался поработать. Он постоянно пытался поработать.

Летом ему передали бразды правления кафедрой американистики, назначив его новым заведующим. Теперь кафедру возглавляли двое – Гас и предпенсионного возраста профессорша семидесяти одного года, параллельно занимавшаяся американистикой и антропологией, но президент обещала выделить еще одну-две штатных единицы.

Еще в Бруклине, пока он служил в Роки-Крик, Клэр убеждала его попросить прибавку, что было невыполнимо в масштабах государственного учебного заведения, работающего на последнем издыхании, и особенно – на кафедре, где даже на обслуживание принтеров не хватало средств. А прошлой зимой в издании The Chronicle of Higher Education вдруг появилась вакансия, как будто созданная специально для Гаса. Он посетил кампус, встретился с президентом колледжа Николь Хилл, которая выкроила в своем плотном расписании время, чтобы с ним позавтракать. Ему в номер прислали цветы. Через два дня поступило официальное предложение. Зарплату обещали значительно выше, чем в Роки-Крик, плюс предполагалась прибавка на первоначальный взнос по ипотеке (если они решат купить дом в городе), повышение от ассистент-профессора до полного профессора, обширный исследовательский грант для поездок на конференции и в архивы, а также загрузка в два курса в семестр, если он останется заведующим кафедрой. «Вы нам нужны», – говорила Николь Хилл.

Гас должен был радоваться такому предложению. Но он мечтал преподавать в ведущем университете с блестящими аспирантами и мыслителями мирового масштаба и заниматься передовым исследованием, которое бы определяло культуру на поколения вперед. Его бы устроил Университет Чикаго. Норфолк. Калифорнийский Беркли, где он вырос в тени славы учебного заведения. Или Лига плюща? Но, конечно, главной целью, святым Граалем – и, насколько понимала Клэр, единственным приемлемым итогом их истории – был бессрочный контракт с жилищными льготами в Университете Нью-Йорка или Колумбийском.

Другие считали, что он и так уже преуспел. Он профессор, его жена – шикарная, образованная и любящая женщина, у них талантливые и не по годам развитые дети. Но Гас едва держался. Даже если не говорить о финансах, в Нью-Йорке невозможно было работать. Думать. Уж точно не в трехкомнатной квартире в восемьдесят шесть квадратных метров с одним санузлом и без прачечной, где Вульф бегал по стенкам, Хейзел хлопала дверями, а Клэр прыгала на батуте прямо в гостиной. Писать получалось урывками – либо в пять утра, либо когда дети ложились спать. В (редкие) свободные будни, на каникулах или по вторникам и четвергам, когда у него не было занятий, Гас сидел в Розовом читальном зале публичной библиотеки Нью-Йорка. То было его любимое время – он мог полностью погрузиться в свои труды, и это стоило напряжения всех остальных дней. Чаще всего он делал записи между лекциями и организационной работой, втиснувшись в вагон род-айлендской железной дороги и отгораживаясь от собеседников резиновыми берушами, эдакой дешевой версией наушников с шумоподавлением.

Когда-то он считал себя настоящим марксистом. Однако, было сложно одновременно придерживаться левых взглядов и хотеть смузи с ореховой пастой за девять долларов. Его колледж был респектабельной (весьма, кстати, приличной и труднодоступной) школой свободных искусств, где одаренный ученик знакомился с Мишелем Фуко и Джудит Батлер, в перерывах понемногу катаясь на лыжах, прежде чем его зашвыривали в недра капиталистической машины четыре года спустя. Так что он променял перспективу нью-йоркских интеллектуальных высот на большую зарплату и большой дом.

Для человека, далекого от академической среды, разница между исследовательским университетом и элитным колледжем несущественна. Колледж – это само по себе теплое место, хоть в Мэне, хоть где. Так что в итоге получится, если Гас оценит положение вещей по собственной шкале? Он не только заведует кафедрой, он еще и обеспеченный профессор: эдакий Леон Леонвуд Бин[14], профессор американистики. Правда, кафедры как таковой у него пока не было: он восседал на картонной коробке, пристроив ноутбук на колени, потому что мебель в его кабинет еще не привезли; именитый профессор с хорошей зарплатой, недотепа с застопорившейся карьерой.

Снова зазвонил телефон. Вызывала Клэр.

Он перевернул телефон экраном вниз и уткнулся обратно в учебный план. В этом семестре он читал две дисциплины: семинар «Американская семья» и вводный курс «Деконструкция Америки». А после того, как разберется с учебным планом, ему предстояло еще полночи не спать и готовиться к первым лекциям.

Специальностью Гаса были вопросы представления пола и гендера на телевидении с фокусировкой на «семье». Он получил степень бакалавра в универе Санта-Крус, а аспирантуру заканчивал в Брауне, где на последнем курсе опубликовал серию статей, наиболее известной из которых стала «Практика отцовства в возрасте за тридцать». Его теории широко цитировали, хотя не особо внятно понимали, что позволило ему получить должность ассистент-профессора в Роки-Крик. После «Практики» он выпустил небольшую монографию – скорее даже брошюру – под названием «Семейный человек», посвященную Герберту Маркузе, радикальному социальному теоретику, и способам использования его идей для деконструкции гендерно-окрашенных потребительских посылов в реалити-шоу.

В колледже у Гаса появилась возможность написать свою главную книгу – много раз анонсированную, обещанную, давно ожидаемую, когда-то предвкушаемую публикой и с тех пор почти забытую работу под названием «Семейные дела: американский брак на телевидении».

На самом деле он написал всего десять страниц. Обосновавшись в Краю отпусков – как принято было именовать штат Мэн, – Гас надеялся обрести ту долгожданную тишину и покой, которых так жаждал, погрузиться в соответствующую рабочую атмосферу, в которой сможет размышлять последовательно и тщательно, вопреки мнению однокурсников и профессуры, будто бы он на это не способен. Исследования для книги требовали тысяч часов телепросмотра и ведения исключительно подробных заметок. Гас рассчитывал, что с меньшим количеством отвлекающих факторов и персональным рабочим местом дома он сумеет наконец написать эту книгу.

Чертов телефон. Опять! Видимо, Вульф хотел попросить отца приготовить ужин. Гас не отвечал и чувствовал себя виноватым, но нужно было готовиться к занятиям. Придется Вульфи обойтись пастой, приготовленной Клэр.

Они с Клэр познакомились в кофейне в Провиденсе воскресным утром незадолго до его выпуска. От нее пахло можжевельником. Она была умна – не интеллектуалка вроде его однокурсников, но гораздо проницательнее и сообразительнее большинства из них. Клэр показалась ему начитанной и забавной. И он пропал. Влюбился. Спустя семь лет расставаний и воссоединений, когда Клэр внезапно стошнило на новогодней вечеринке в Ред-Хук, хотя она пила только второй бокал вина, они оба вдруг поняли, что что-то пошло не по плану. В два часа ночи аптечный тест на беременность подтвердил их подозрения. Клэр казалось, что в двадцать девять лет ей рановато становиться матерью, но она ненавидела своих родителей и мечтала о собственной семье. Родители Гаса к тому времени уже умерли: мама – еще когда он учился в колледже, а отец – когда в аспирантуре. И Гас тоже мечтал о семье.

Хотя они оба плевать хотели и на кольца, и на формальные бумажки, узаконивающие их отношения, Клэр нравилась перспектива побыть беременной невестой, а также получить более развернутую медицинскую страховку от университета Гаса. В последние выходные мая они поженились в городской администрации, а потом отправились обедать и танцевать в Sammy’s Romanian, еврейский стейк-хаус в Нижнем Ист-Сайде. Гас надел полосатый льняной костюм, а Клэр – винтажное платье-сорочку с завышенной талией и кружевным корсажем. Живот приподнимал тонкую ткань. Медовый месяц они провели в замке-отеле на озере Мохонк, Нью-Йорк. А летом родилась Хейзел. (Экстренное кесарево сечение в медицинском центре Университета Нью-Йорка. Самые страшные и воодушевляющие тридцать шесть часов в его жизни.)

Долгие годы город работал в их пользу. Более-менее. Скромное наследство Гаса – доходы от продажи родительского дома минус долги отца и матери и медицинские счета – позволяли оплачивать детям внеурочные занятия, нянь и летние лагеря. Они возили детей по всему городу на метро, потом на колясках и велосипедах, потом водили пешком на коротких, а затем и на длинных ножках. Проспект-парк, Музей естественной истории, Russ & Daughters[15], The Strand[16] – все сразу. Клэр совмещала работу и заботу о детях (сперва как ассистент директора в BuildGood, затем как член дизайнерской группы). Гас делал то же самое, насколько позволял маршрут до Лонг-Айленда. Они вели достаточно активную жизнь, ужинали в ресторанах и заказывали еду на дом, периодически повторяя себе, что не перестали быть сами собой после рождения детей. Они тратили остатки родительских денег, чтобы позволить себе то, на что не хватало зарплаты отца семейства, пока финансы не закончились. Тут-то лавочка и закрылась.

В целом их брак оказался довольно счастливым. Они держались за руки, пока смотрели плохое и хорошее кино. Они веселили друг друга. Они занимались сексом примерно раз в неделю, когда Клэр об этом вспоминала, и также – когда удавалось провернуть тактический фокус и сделать так, чтобы обоих детей не было дома. Гас носил короткую стрижку и длинную бороду. У него в шкафу вечно была свалка из рубашек, которые он носил с подвернутыми рукавами, джинсов разной степени поношенности и свитеров, бесформенной кучей скапливающихся на нижней полке. Он был худощавым «жаворонком» со стабильным метаболизмом, ноги его были тонкими, а руки – крепкими и сильными. Он питал слабость к крекерам, носил очки а-ля Джон Леннон в золотой оправе и имел две скромных татуировки: на правом запястье красовалась электрическая пишущая машинка, на левом – старинный телевизор с антеннами-рогами.

Телефон на беззвучном режиме настойчиво вибрировал. Гас перевернул его экраном вверх, чтобы оценить масштаб катастрофы: целая простыня сообщений от Клэр, три новых пропущенных звонка и еще два – от Вульфа. Вот именно по этой причине он никак и не может написать книгу. Почему ему не дают поработать? Гас сдался и набрал номер, заодно вспомнив, что у детей был первый учебный день в школе, и подумав, что он ведет себя как последняя сволочь.

– Привет. Прости, не увидел вызов. Как дела у Вульфа? Как все прошло у Хейзел?

– Гас, где тебя носит? Приезжай домой. У нас ЧП.

– Черт. У Вульфа кровь носом идет? Врач нужен? Зажми ему нос, и пусть не двигается.

– Нет, не такое ЧП. И не у Вульфа. Я бы уж, наверное, с носовым кровотечением и сама разобралась.

– А что тогда? У Хейзел очередная драма? Я в кабинете, меня тут все слышат.

– Зато меня никто не слышит, – отрезала Клэр.

– Клэр. У вас там правда экстренная ситуация или что-то из серии «смыв в туалете не работает»? А то я, вообще-то, работать пытаюсь. У меня завтра лекция. И тот факт, что я работаю в пяти минутах от дома, не означает, что я могу мотаться домой каждые пять минут. Мы же это обсуждали.

– Боже. Гас. Ты серьезно? – сказала Клэр. – Ты хоть когда-нибудь поймешь, что на работе свет клином не сошелся?

Гас молчал. Свет именно что сошелся клином на работе. На работе и на детях.

– Наверное, я бы не звонила двадцать пять раз подряд, не будь у меня серьезной причины. Произошло безумное событие, это какая-то невероятная жуть, причем случилась она с Хейзел.

– Что? Слушай, ты меня пугаешь. Что там у вас?

– Я бы не хотела говорить по телефону, тут дети рядом. Ты нам нужен, ясно? Давай приезжай.

– Уже еду, – ответил Гас, хватая ноутбук и вытаскивая из коробки с надписью «УЧЕБНОЕ» несколько книг с загнутыми уголками страниц. – Держитесь.