– Хейзел? Я войду? – спросила мама, два раза сухо постучав в дверь.

– Нет.

Пропсиховавшись на крыльце, Хейзел пулей взлетела на третий этаж, в свою комнату – единственную в доме спальню с отдельным санузлом, где имелся старый унитаз, замызганная раковина и несуразная металлическая кабинка, именуемая «Королевская купальня». Благодаря Вселенную, что ей досталось не просто отдельное ото всех помещение, а целый этаж, она сорвала с себя платье и бюстгальтер и включила максимально горячую воду. Хейзел стояла под струями, пока кожа не порозовела, а потом и покраснела. Стояла, пока горячая вода не закончилась и не потекла холодная. Вернувшись в спальню, она надела дырявую футболку, пижамные шорты и залезла в постель. А потом сделала то единственное, что вроде как могло помочь ей преодолеть тревогу: открыла сайт Вассара.

– Я хочу поговорить, – сказала мама из-за двери. – Можно?

– Я тебя умоляю, уходи.

– Расскажи мне, что случилось.

– К тебе это не имеет отношения.

Хейзел было совсем худо. У нее свело живот – близились месячные, но так больно ей в жизни не бывало. Нужно было взять грелку, однако та лежала в ванной на втором этаже, а она не собиралась покидать свою комнату в обозримом будущем.

– Хейзел, я вхожу. – В ее семье не было привычки устанавливать замки на дверях. Да и мама легко не сдавалась.

– Спрашивается, и зачем мне отдельная комната?

– Да какого же черта, Хейзел? Что такого ужасного произошло? Ты меня пугаешь.

– Тебе лучше не знать, – ответила дочь, уставившись в телефон. – Все ужасно. Кошмарно. Представь себе самое худшее событие, самый худший день и умножь на миллион.

– Что тебе не понравилось? Дети? Уроки? Учителя? Расписание дрянь? – Клэр закрыла за собой дверь и села в изножье кровати. – Посмотри на меня, Хейзел.

Хейзел сунула телефон под покрывало.

– Я и смотрю.

– Не волнуйся, тебе всего год остался. Ты уже и так достаточно умная.

– Мне плевать на знания.

– Мы обе знаем, что это неправда… Погоди. Кто-то принес оружие?

– Что? Оружие? Мам. Нет. Ничего подобного. Такие подозрения в адрес белых провинциалов – это, знаешь, такой себе стереотип. Ну или как их тут назвать.

– Тогда в чем проблема?

– Я не могу объяснить. Да и все равно ты не поймешь.

Мама включила кондиционер. Это было автономное громоздкое устройство, трубу которого папа кое-как пристроил к окну старого типа. Мама осмотрела руки и ноги дочери на предмет травм и увечий. (Что она там ищет? – подумала Хейзел. Клещей? Синяки?) Клэр иногда замыкалась на себе, но она была хорошей матерью. Достаточно хорошей. Она беспокоилась о детях. Иногда даже чересчур. И она была – как бы поточнее выразиться – крутая? Круче, чем Хейзел когда-либо сможет стать. Девушка разрывалась между безусловной любовью к маме, восхищением, раздражением и страхом перед ней. И ненавистью. Сегодня она ее ненавидела.

– Ты вся красная, – резюмировала Клэр.

– Ну извини, что приняла душ. Извини, что слежу за чистотой.

– Дай-ка телефон.

Хейзел дала. Какая разница? Мама что, думает, что найдет там ответы? Или пытается наказать ее за желание уединиться? Бред собачий. Ей уже восемнадцать.

– С тобой что-то случилось? С тобой кто-то что-то сделал?

Ха.

Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха.

– Хейзел, я твоя мама. Я должна знать. – Клэр начинала ее пугать. – Не имеет значения, о чем речь. Расскажи мне. Я обещаю не сердиться.

Задним числом Хейзел казалось, что она и хотела все рассказать. Подсознательно – хотела. Может, ею двигала храбрость. Может, все, что случилось далее в том году, было только из-за того, что мама вытянула из нее это признание.

Позже она поняла, что могла бы сделать другой выбор. Оставить все при себе. Перестраховаться на будущее. Откуда ей было знать, что признание запустит целую череду отголосков и последствий, как брошенный в воду крошечный камешек запускает рябь, насколько видит глаз. Дальше и дальше.

Мама сидела у ног Хейзел и слушала, ни разу не перебив. Что, кстати, было непривычно в доме семейства Блум. И чтобы рассказать всю историю, понадобилось кое-какое время. Она уже понимала, что случившееся превращается в историю. Только вот история была правдивой.

– Он так и сказал? Он произнес слово «секс»?

– Мне сколько раз одно и то же повторять?

– Давай-ка еще раз, – ответила мама. Она попыталась помассировать ноги дочери, но та оттолкнула ее руку. У Клэр на лице было такое типичное выражение «мама переживает», что Хейзел удавить ее хотелось.

– Может, мне еще станцевать и показать в лицах? – Хейзел села прямо. Больше она ничего повторять не станет. Никогда в жизни. Это в последний раз. – Ладно. Директор вызвал меня к себе в кабинет и попросил заняться с ним сексом. Стать его девушкой или что-то в этом роде. Он сказал, что каждый год выбирает себе ученицу. И предложил написать мне рекомендательное письмо в Вассар. – Эту подробность она ранее забыла сообщить.

Клэр молчала.

Как такое могло произойти? Как – после всего? После того, как всех этих говнюков арестовали и публично распяли в газетных заголовках? После всех тюремных заключений и многомиллионных исков? До Мэна что, новости не доходят? В каком мире живет этот директор, раз он решил, что ему сойдет с рук такое смехотворно очевидное правонарушение? И ведь он решил.

– Какой ужас! – воскликнул ее брат, который все это время подслушивал, притаившись на наблюдательном посту в уголке чуть ниже на лестнице. Он взобрался по узким ступенькам, распахнул дверь и залез к Хейзел в кровать.

– Вульф! – одернула его Клэр. Она сейчас едва понимала, как справиться с одним ребенком, а тут целых два. – Ты когда успел вернуться домой? У нас личная беседа.

– Она моя сестра, – ответил Вульф. – Я имею право все знать.

Они хотя бы поддерживают друг друга, сказала себе Клэр. Потому что в ее отчем доме, если и происходило какое-нибудь дерьмо, то когда папа успокаивался, девочка оставалась одна-одинешенька – а маму нигде даже видно не было.

В дверь просунулся нос Пикл, собака подошла к кровати.

– Забери документы из школы и настучи в Департамент образования, – предложил Вульф.

– Мне кранты, – ответила Хейзел.

– И что нам теперь делать? – спросила Клэр – у детей, у мироздания, у вселенной. – Господи, Хейзел. Мне так жаль.

– Я же говорил, не надо нам переезжать, – вставил Вульф, который ждал, когда кто-нибудь спросит, как прошел его день.

Жопа. Жопа. Жопа. Вульф был прав. И о чем только Клэр думала, срывая семью с привычного места, при том, что в Бруклине им было вполне нормально? Что Гас станет заведующим кафедрой? Что Хейзел поступит в колледж свободных искусств? Что у Вульфа будет целый двор для игр? Что сама Клэр будет заниматься каким-то творчеством? Вот она – цена, которую придется заплатить за свою жадность. За эгоизм.

– Не имеет значения, где ты живешь, – сказала Хейзел, пока брат обнимал ее. – Такое может случиться где угодно. Это происходит пов… повсеместно. Сегодня так сложилось, что это произошло со мной.

– Я звоню папе. Я. Звоню. Папе! – Вульф увидел в руке Клэр два телефона, ее и Хейзел, и быстро схватил один из них.

– Нет! – Хейзел выдернула гаджет из руки брата и сунула под подушку, потом уселась сверху. – Я не хочу накручивать ситуацию, оно того не стоит.

– Хейзел, – отозвалась Клэр, вышагивая по узкой доске на полу у кровати. – Тут и так накручено дальше некуда.

– Ладно, хорошо. Да. Кое-что случилось. Очень-очень странное. Но я устала, я не хочу ни с чем разбираться. Можно мы позже все обсудим? Можете сейчас уйти, пожалуйста?

– Так, я звоню, – заявила Клэр. – Не обсуждается. Этот социопат будет гнить в тюрьме.

– НИКАКИХ ЗВОНКОВ, – сказала Хейзел. – Хватит с меня этих разговоров. Папа все равно ничего не сможет сделать. Типа, дело серьезное, нужно срочно позвать мужчину? Ты в пятидесятых живешь или как?

Вульф забрал у Клэр второй телефон. Голосовая почта.

– Папа? У нас неприятное происшествие. Немедленно перезвони. Это срочно.