В старшей школе Ривербурга наступил День горы – ежегодное мероприятие, которое проводилось в конце весны: уроки отменяли, а старшеклассников отправляли автобусами в Государственный парк Камден-Хиллз. Теоретически день обещал быть замечательным: всяко лучше, чем сидеть в школе и бездельничать, поскольку преподаватели Хейзел практически прекратили вести занятия после сдачи предварительных экзаменов на прошлой неделе. Идеальная погода, прекрасная обстановка, исцеляющая сила природы – все вот это. На практике же Хейзел пожалела, что не притворилась больной.

С самого переезда мама постоянно пыталась уговорить все семейство отправиться в поход на гору Батти, крутой подъем, в конце которого открывался очаровательный вид на побережье. Вульфа уговорить было категорически невозможно. Он не любил природу. Ненавидел выходить из дома. Летом было слишком жарко, осенью – ветрено, зима раздражала его снегами, весна – грязью. Может, он был прав? Хейзел давно не бегала, и тропа показалась ей на удивление сложной.

Чем дальше Хейзел шла вверх, тем сильнее раздражалась. Через пару дней после звонка Грейси в Record снова бомбануло: была опубликована еще одна совершенно безумная новость, от которой Хейзел вышла из себя чуть ли не буквально. Она навязчиво обдумывала прочитанное. Газета сообщила, что школа вновь приняла Уайта на работу в качестве «консультанта на полставки». Хотя Хейзел, будучи вполне сознательным человеком, понимала, какое количество всякого нелепого дерьма происходит по всей Америке, и кое-что уже произошло с ней лично в Ривербурге, сама мысль о том, что жители городка смыкают ряды, защищая Уайта, вызывала тошноту.

Это решение было принято тайком, жителям не оставили возможности для открытого обсуждения или внесения предложений. В ответ на требование разъяснений представители школьного совета заявили, что руководствовались «здравым смыслом» и сделали «прагматичный выбор». Уайта пригласили проконсультировать заместителя директора школы по поводу снижения баллов стандартизированных тестов и решения дисциплинарных проблем. Все это выглядело нелепо и абсурдно, отражая, как зеркало, все недостатки мира. Почему же никто в городе не возмутился этим решением?

Хейзел опять теряла время, переживая из-за Уайта, когда должна была радоваться. Не просто радоваться – скакать от счастья. Пребывать в экстазе. Ее самые смелые мечты сбылись. Она написала эссе для The Clip, и оно стало вирусным. Обрела литературного агента. На нее вышел Голливуд. О ней написал New Yorker и упомянула New York Times. Она в восемнадцать лет продала свою «книгу» и получила деньги по договору с издателями, достаточные, чтобы избежать студенческих долгов и, возможно, внести залог за небольшую квартиру-студию в Квинсе.

Но Хейзел не испытывала счастья. А если начистоту – чем больше невероятных вещей она достигала, тем более ничтожной ощущала себя.

И Хейзел понимала, что рассуждает совершенно нелепо. Что именно об этом она и мечтала. Она хотела стать знаменитой. Как и говорил Вульф. Правильно? Нет, вспомнила Хейзел. Она хотела стать писательницей. Разве это одно и то же? Должен ли писатель быть знаменитым, чтобы творить? Взять хотя бы Эмили Дикинсон. Большинство ее стихов ни разу не публиковались при жизни. «Публикация – продажа мыслей с молотка»[38], писала она однажды. Ха. И разве большинство писателей не обычные, неизвестные люди? (Разве Франц Кафка не работал страховым агентом?) Но, видимо, какая-то часть ее жаждала славы. Иначе зачем она вообще стала писать эссе? Ведь так?

Потому что Хейзел было чертовски важно чувствовать себя уникальной. Ей нужно было совершить нечто выдающееся. Значимое. Заслужить внимание публики. Исполнить несбывшиеся мечты родителей. Как будто семьи, дома и предстоящего престижного образования недостаточно. Ей нужны были свои пятнадцать минут славы. Она не могла просто записывать мысли в дневнике.

Теперь же внезапно оказалось, что она перегнула палку. Дело было не только в нежелании оказаться в центре внимания; она больше не могла выдерживать давление. Буквально: если она продолжит в том же духе, когда ежедневно, ежечасно, ежеминутно становится только хуже и хуже, ей настанет конец.

Может, у нее внутри однажды образовалась пустота, и весь прошлый год ее заполняли события, связанные с Уайтом. Может, она больше не хотела становиться писательницей, если для этого нужно было принести в жертву Грейси. Или потерять части собственной души.

Алекс и Мира шли впереди, держась за руки, что слегка расстроило Хейзел. Вероятно, Алекс изначально не испытывал к ней особых чувств или просто переключил внимание на другую. А Мира была лучшим выбором. Умная, спортивная и без драм.

– Эй, – окликнула ее Мира. Она подстригла волосы до подбородка, выглядела устрашающе стильно и готовилась поступать в Дартмут.

– Привет, – откликнулась Хейзел, перевязывая волосы.

– Моя мама сказала, что ты встречаешься с парнем из колледжа. Давайте как-нибудь соберемся все вместе.

Хейзел не общалась с Ноа уже пару недель. Несколько раз они виделись после катания на лыжах, потом он сдавал курсовые работы и экзамены, да и его интерес, видимо, ослабел. Однажды он прислал довольно досадное сообщение, в котором упомянул, что она «до сих пор» учится в школе. Этот факт биографии ей придется терпеть еще целый месяц. Впрочем, она сама должна была написать ему первой. Ведь после письма Уайта в газете она совсем не горела желанием вновь встречаться с Ноа.

– Да, конечно, может быть, – согласилась Хейзел.

– Что насчет новостей из твоего авторского турне? – спросил Алекс, стряхивая грязь, налипшую на старые кроссовки. Мира легонько ударила его кулаком в живот.

– Не будь козлом, Алекс.

– Извини.

– Нормально, – улыбнулась Хейзел. Никогда в жизни она не забудет этого момента.

Какой бы убедительной ни была Сейди, убеждая или успокаивая ее, Хейзел не могла отделаться от глубинного ощущения, что она слишком молода, чтобы писать мемуары. Сразу после аукциона она осторожно подняла этот вопрос с Сейди, которая подробно рассказала ей разницу между написанием собственно мемуаров (вроде книги Мишель Обамы или принца Гарри) и созданием отдельного повествования, воспоминаний о конкретном моменте времени. Сейди повторила слово mémoire дважды с французским акцентом и уверила Хейзел, что она вполне способна подготовить черновик за лето между выпуском из школы и началом учебы в колледже. Но Хейзел сомневалась. Она помнила, как наставник из литературного журнала «Школа будущего» говорил, что жанр мемуаров по природе своей граничит с самолюбованием, и что автору нужно выждать определенный промежуток времени между событием и его описанием в книге.

Сейди считала иначе. Она говорила, что Хейзел хороший писатель, что она представляет собой многих девушек, что книги – лучшие из них – способны менять мир, и что Хейзел стоит ухватиться за шанс стать автором, пока такая возможность имеется. Сейди добавила, что среди ее друзей из аспирантуры есть талантливые ребята, готовые отдать многое за собственный книжный контракт.

Сейди настаивала, что Хейзел заслуживает все вышеупомянутое.

Но это же смешно. Или как? Может, Сейди права? Может, Хейзел действительно заслужила? Никто не помогал ей писать эссе. Это она сама рвала задницу, доводя текст до совершенства на рождественских каникулах в комнате на чердаке.

– С Уайтом, конечно, полная хрень, – сказал Алекс. – Я насчет работы консультантом. Говно собачье.

– Согласна, – кивнула Хейзел.

– Ты не думала подать в суд или что-то вроде того? – поинтересовался Алекс.

Хейзел находилась в хорошей форме благодаря регулярным пробежкам, однако восхождение по каменистой тропинке превратилось в настоящую тренировку. Когда они добрались до горного ручья и какой-то парень сообщил, что впереди еще половина пути, Хейзел пришлось собраться. У нее уже мышцы горели.

Она задала себе вопрос: что бы сказала Максин Джой? Профессор Джой дала Хейзел адрес редактора The Clip, чтобы она смогла поделиться своей историей, а не заработать денег. Или же в издательском мире эти два аспекта неразделимы?

А вдруг Хейзел вовсе не заслужила контракта на книгу? До нее вдруг дошло, что она познакомилась с Максин Джой только потому, что ее отец преподавал в Колледже. Захотелось бы ей читать книги Джой, будь она дочерью других родителей? Конечно, сто процентов, она бы никогда не оказалась на мероприятии Колледжа. И вряд ли решилась бы встать и выступить. Хейзел выросла среди друзей отца, его коллег-преподавателей, и не испытывала никакого страха перед колледжами и профессорами. Они были обычными, как и ее отец, людьми, просто (вероятно?) на десять процентов умнее, они чуть дольше учились и усерднее работали, и, как часто подчеркивала ее мать, называли себя марксистами и революционерами и проводили июльские каникулы на Майорке и Сицилии, а август – на острове Файр-Айленд и в Катскиллсах.

Именно отец научил ее основам написания и редактирования текста. Мать регулярно читала ей вслух в детстве. Хейзел же не родилась с книгой в руках. Или с карандашом.

Без помощи отца ее точно бы не пригласили в капеллу и на фуршет после мероприятия. Возможно, она не знала бы, как грамотно составить взрослый электронный ответ Эмме, редактору The Clip, или Сейди. Благодаря матери она уверенно вела себя в Schwitzhaus, как будто давно привыкла к подобным местам.

Почему редакторы книг в Нью-Йорке готовы были – спешили! – предложить ей такую сумму денег? Довериться Хейзел? Инвестировать в нее? Задумайся, приказала себе Хейзел. Почему ее история достойна шестизначной суммы? Она знала ответ: потому что она – идеальная жертва. Молодая, белая, красивая. Потому что считается привлекательной. Убедительной.

Из-за той самой энергии, которая привлекла к ней внимание директора, заставила выбрать именно ее, заинтересовались и редакторы. И боссы издательств, возжелавшие заполучить ее.

Они почти добрались до вершины горы, и тут нога Хейзел соскользнула с камня. Она споткнулась и еле удержалась, чуть не рухнув лицом вперед. Ее схватила чья-то рука. Это была Эйприл. Хейзел избегала ее с тех пор, как Эйприл рассказала ей о сестре, Дакоте.

– Цела? – спросила Эйприл.

Оставшуюся часть пути они вместе шли к смотровой площадке, гигантской платформе, образованной массивными плитами. Хейзел расспрашивала Эйприл о планах поступления в колледж – потому что именно это обсуждали все выпускники весной (помимо разговоров о Хейзел и Уайте). Эйприл предложили полную стипендию в Боудине, но она сказала, что пока не готова покинуть Мэн или семью по каким-то запутанным и сложным личным причинам. Вместо этого они наконец поговорили о сестре Эйприл и женщинах, с которыми та недавно связалась благодаря Бекки Сингер и ее материалам.

Перед их глазами открылись панорамные виды раскинувшегося внизу живописного городка и залива Пенобскот, а вдали – океана и всего остального мира. Впервые за этот год Хейзел разговаривала – именно разговаривала – с кем-то из одноклассников, и делала это искренне, не ради собственного тщеславия или амбиций, а желая отстаивать справедливость.

Вместе Хейзел и Эйприл разработали план действий.