В первое воскресенье мая Хейзел разбудила эпичнейшая апокалиптическая гроза. Девушка попыталась включить свет, но лампа не горела. Настольная тоже не работала. Перебои с электричеством, догадалась Хейзел. Она раздвинула занавески. Поперек Пайн-стрит лежало огромное дерево, а под ним – сломанный столб линии электропередач. Интересно, где вся семья? Хейзел вспомнила, что Вульфу вроде бы нужно было к доктору. Скорее всего, к психологу. Весьма кстати, потому как гроза входила в топ-пять фобий ее брата. Прежде чем спуститься вниз за дозой кофеина, она взяла телефон, чтобы по недавно заведенной привычке проверить обновления на самых актуальных ресурсах. И почему-то первым делом открыла сайт Riverburg Record.

ЧЧЧЧЧЧЧЧЕРРРРРРТ!

Вот оно. Вот то, чего Хейзел, как теперь до нее дошло, все это время боялась. Ричард Уайт написал в «Голоса Мэна».

Открытое письмо к моим землякам

Дорогие друзья и соседи!

Я долго хранил молчание. В то время, как ученица, с которой я беседовал множество раз, обрела славу и успех, я потерял дело своей жизни, семью и дом.

Ривербург и девушка восемнадцати лет – что же случилось? Она не плакала тем утром в моем кабинете. Она не звала на помощь. Она не спорила со мной и не протестовала никаким иным образом. Она даже как будто не особо была возмущена состоявшимся между нами разговором. Более того: именно она была зачинщицей. Она погладила меня по колену. Сказала, что я ее привлекаю. Именно она проявила инициативу по отношению ко мне.

Правосудие решило, что я не совершил ничего противозаконного. Все обвинения с меня сняты.

Много было сказано и о прочих необоснованных обвинениях. Проясню: в моем отношении в Вермонте не было заведено ни одного уголовного дела. Да, на заре своей учительской карьеры, в молодости, я совершал ошибки. Признаю. Обмен письмами личного характера с ученицей был недопустим и предосудителен. Однако, время было совсем другое, да и наша переписка – как и дружба – была вполне невинной и вполне взаимной. Ученице было семнадцать лет, а я только-только разменял третий десяток. Мы сдружились по ее инициативе. И до ее совершеннолетия между нами не было ничего, кроме единственного поцелуя.

Я никогда никого ни к чему не принуждал и тем более не насиловал. Я не заставил ни одну женщину заниматься со мной тем, чем она не хотела заниматься. Я никогда не занимался сексом с девушками, не достигшими возраста согласия. Никогда. Ни в Мэне, ни в Вермонте. Все встречи – пусть даже недопустимые, неправильные – происходили с согласия взрослых и адекватных женщин, имевших полное право сказать «нет».

Таким образом, я полностью беру на себя ответственность за свое поведение. Я готов учиться на своих ошибках. Я прошу прощения за все чувства, которые я задел, и за любой вред, который причинил. Я сожалею о своих суждениях и приношу искренние извинения школьному сообществу и всему Ривербургу.

Но прежде всего я прошу прощения у своей любимой дочери и у бывшей супруги и буду делать это до конца своих дней. Ни одна девочка не должна проходить через тот кошмар, который выпал на ее долю. Она достойна уважения и приватности, хотя сам я теперь лишился этих прав.

Я считаю, что сполна расплатился за свои прегрешения. Я прошел через ад.

Я надеюсь, что когда вы меня вспоминаете, то думаете не только о плохом, но и о хорошем. Я все еще тот человек, который был рядом с вами, с вашими сыновьями и дочерями, болел за них на играх, организовывал капремонт, добавлял в расписание довузовскую подготовку и технические курсы, проводил дни бесплатной кухни. Мое сердце всегда будет отдано Ривербургу и старшей школе.

На прощание хочу дать вам совет. Опасайтесь за ваших мужей, братьев и сыновей. Потому что множественные Хейзел Блум всего мира придут и за ними.

У Хейзел перехватило дыхание. Мысли спутались.

Ему обязательно поверят. Как минимум те, кто уже хотел верить. Его покаянная речь звучала приятно и убедительно.

И никто не обратит внимания, что он признался в соблазнении старшеклассниц.

Уайт что, правда надеялся завоевать симпатию людей своим письмом? Она поверить не могла, что он так защищает свою скользкую душонку – и подкаты к ней, ученице, – после всего, что натворил, после того, как подали голос женщины Вермонта. После публикации в New York Times! В очередной раз ее в буквальном смысле тошнило от Дика Уайта.

Читать это было хуже, чем остаться с ним в тот раз в его кабинете. По крайней мере тогда дверь была закрыта. Тогда она хоть как-то контролировала диалог. И ясно сказала «нет». Теперь же ее имя было публично опорочено, официально опубликовано в газете. Как теперь показаться людям на глаза в Ривербурге? Как закончить последний класс и получить аттестат?

С другой стороны, чего она ожидала? Особенно после того, как сделала случившееся достоянием общественности?

Именно так абьюзеры и поступают, напомнила себе она. Они отрицают, злятся, контратакуют. Они лгут. Призывают к охоте на ведьм.

Хейзел вспотела. За окном гремело все громче, гроза приближалась.

Сказала ли она или сделала что-нибудь, что привлекло его внимание именно к ней? Действительно ли она невольно или неосознанно к нему подкатывала? Может, действительно коснулась его колена и сама не заметила? Может, у нее лямка сарафана соскользнула с плеча, открыв красную бретельку бюстгальтера? Или ошибка была сделана раньше, летом, возле бассейна, когда они говорили о книгах, когда она призналась, что мечтает однажды стать писателем? Возможно, ошибкой было всего лишь дружелюбие.

И тут Хейзел пришла в себя.

Именно эту игру он и вел. Заставлял своих жертв считать, что они первые начали. Что они во всем виноваты. Сколько раз он проделывал подобное? Без последствий? Со сколькими девушками?

Женщинами, поправилась Хейзел. Потому что Уайт занимался этим годами. Хейзел оказалась последней. Она решила, что на ней все закончится.

Потом Хейзел совершила худшую из возможных ошибок: кликнула на комментарии. Их было сорок девять. Почти все сочились ненавистью, направленной либо на нее, либо на Уайта.

Она прочла половину комментариев, погружаясь все глубже в бездну отчаяния и ненависти к себе, когда раздался звонок телефона. Номер из штата Мэн, начинающийся на 207, отсутствовал в контактах. Не задумываясь, она взяла трубку. Мало ли кто там звонит. Школьный автоинформатор. Или Ноа с какого-то случайного стационарного номера кампуса. Скорее всего, поняла Хейзел секунду спустя, это какой-то репортер ждет ее комментария. За то, что взяла трубку, она ненавидела саму себя.

– Алло? – тихо произнес девичий голос, настолько тихо, что Хейзел едва расслышала. – Это Грейси. Грейси Уайт.

Черт. Черт. ВОТ ЭТО ЖОПА. Грейси. Казалось, она плачет.

– Ничего, что я звоню? Твой брат дал мне номер.

– О, привет. Привет. Грейси, боже мой… – Что за фигня? Почему Вульф не предупредил?

– Я звоню… – продолжила Грейси дрожащим голосом, собираясь с духом, – попросить тебя об одолжении.

– Тебя отец подговорил?

– Что? Нет.

– Ладно. Прости. – Она чувствовала, как девочка собирается с духом.

– Вся эта история с моим папой. Просто… Я даже не знаю. Мне кажется, я больше не выдерживаю. Я хочу попросить тебя. Ты можешь остановить это?

– Что случилось, Грейси? Ты в порядке?

– Нет. Совсем не в порядке. И моя мама тоже не в порядке. Именно поэтому я звоню. – Грейси пыталась казаться храброй, хотя ей было столько же лет, сколько Вульфу. – Знаешь, я понимаю, что ты ничего мне не должна, и я прекрасно осознаю, насколько отвратительно поступил мой отец, правда отвратительно, но он мой папа, и я буквально умоляю тебя. Хейзел, пожалуйста. Перестань разговаривать с журналистами. Перестань писать о случившемся. Пожалуйста. Остановись. Ради меня, можешь?

Несмотря на охватившие ее ужас и чувство вины, Хейзел хотела сказать, что она-то ни в чем не виновата. Кашу заварил отец Грейси, а не она.

– Грейси, прости. Я не уверена, смогу ли.

Хейзел подписала договор с издательством. Да и люди уже знали все подробности. Она имела право написать о том, что произошло между ними. Разве нет? Уайт же послал свое идиотское письмо в газету.

– Пожалуйста? – еще раз попросила Грейси.

Вот же жопа, подумала Хейзел.

– Мне нужно это обдумать, – сказала она Грейси.

Хейзел сунула телефон в ящик с нижним бельем и заползла обратно в кровать, впервые за долгие месяцы позволив себе расплакаться, содрогаясь в долгих, громких и безобразных всхлипах.