Хейзел проснулась, потом снова ненадолго задремала, затем опять открыла глаза, гадая, почему родители не разбудили ее в школу. Вспомнив прогноз погоды, она отодвинула штору спальни и увидела причину: здоровенные снежные сугробы и небо, полное мягких снежинок, напоминающих бумажные, которые она вырезала ножницами в детстве. Из-за снегопада объявили выходной.

Она схватила телефон, увидела на экране блокировки мигнувшее уведомление о сообщении от Бекки Сингер и несколько сообщений от родителей о закрытии школы, но не открыла ни одно из них. Вместо этого натянула массивный свитер, который утащила у матери, и спустилась вниз на завтрак, потому что организм требовал кофе и углеводов.

Если бы Хейзел могла никогда не покидать дом, если бы могла навсегда остаться в теплой атмосфере Пайн-стрит и родительской заботы, ей бы даже удалось сделать вид, что ее жизнь почти нормальна. Зимовка в Мэне похожа на проживание внутри стеклянного снежного шара: теплые штаны, шерстяные носки, острые сосульки, свисающие с окон, мама, заставляющая наносить толстый слой крема для рук, бесконечные выходные без особых дел. Утро с Вульфом, глядящим в кухонное окно на снежинки, оседающие на сосновых ветвях на заднем дворе. Храп Пикла, спящего у плиты. Мама вяжет настоящий КОВРИК для комнаты Хейзел в общежитии. Реальность того, что она запустила сложный процесс, протекающий так далеко от нее. Долгая зима создавала иллюзию полной остановки.

Хейзел знала, что статья скоро появится в номере. Несколько недель назад она встречалась с Бекки, неоднократно общалась с ней и Эрин по телефону. Они сообщили ей, когда выйдет материал, и удостоверились, что она согласна с представленными деталями. Но одно дело – абстрактно понимать, что о тебе напишут в New York Times, и другое – увидеть свое имя на главной странице издания. По крайней мере, в ближайшие двадцать два часа ей было не нужно появляться в школе. Хейзел сомневалась, что большинство учеников ривербургской школы читают Times, но новость дойдет и до них.

Однако, сама она была не намерена читать статью – во всяком случае, не раньше, чем позавтракает. Пока Хейзел жарила тосты и варила кофе, на столешнице вибрировал телефон. Входящий звонок сменился голосовым сообщением, а затем текстовым. Отправитель – Сейди. Она перевернула устройство экраном вниз.

– Ты в New York Times, – равнодушно сообщил Вульф, не отводя взгляда от экрана игровой консоли.

– Уже? – удивилась мама. – Покажи. Когда опубликовали?

– Я вам часы, что ли? – пробормотал Вульф.

– Почему ты мне не сказал? – возмущалась мама. – Я уже вон сколько здесь сижу.

– Телефон? – напомнил Вульф. – Тебе кто-то звонит.

– Знаю, – раздраженно ответила Хейзел. – Не глухая.

– Кто это? – спросила мать. – Пресса? Ты не обязана отвечать.

– Видимо, кто-то пожилой, – предположил Вульф. – Иначе бы написали сообщение.

– Вполне возможно, – согласилась Хейзел, проверяя уведомление. – Это Сейди.

– О-о-о. На линии твой «агент», – подчеркнул Вульф, приостановив игру, чтобы изобразить пальцами кавычки.

Хейзел незаметно показала брату средний палец, едва мать отвернулась.

– Ты игнорируешь ее? – спросила Клэр.

– Я не игнорирую. Я только что проснулась.

– Ты не обязана делать то, чего не хочешь, – сказала мать, беспокойно листая страницы на смартфоне и разнообразно хмыкая на разных этапах ознакомления со статьей.

– Конечно, обязана, – вмешался Вульф. – Нам нужны твои деньги.

– Причем здесь ты? Это тебя не касается.

– Чем больше заработаешь на книге, тем меньше родителям придется потратить на твое обучение, а значит, мне больше достанется.

– Ты ж мой заботливый. Очень тронута.

– Ха-ха. Но серьезно, ты знай, что звезды детства редко переходят в разряд взрослых звезд.

– Я не гонюсь за славой, Вульф.

– Не понимаю, почему это вообще так важно. #MeToo разве не закончилось?

– Вот ты наивный. Эта хрень никогда не кончится.

– Тише, – попросила мать. – Я пытаюсь сконцентрироваться.

– В каком это смысле ты не хочешь славы? Ты же мечтаешь стать писательницей, разве нет?

– Это разные вещи. Я увлекаюсь литературой, понял? Я люблю читать. Так что да, возможно, я хочу стать писательницей. Но в инфлюенсеры меня не тянет.

– Писатели нифига не зарабатывают, – отметил Вульф.

– Я еще даже не поступила в колледж. Может, тебе стоит уйти из шестого класса и записаться в бизнес-школу, раз ты так беспокоишься о деньгах? – пошутила Хейзел.

– Да кому интересен какой-то там директор из Ривербурга? Не понимаю, как можно написать книгу о том, чего вообще не произошло.

– Но Сейди Лански думает иначе, – возразила мать. – Она верит, что у Хейзел есть основа для хорошей книги. Господи. Это поразительно. Ты справилась. Ты звезда. Выкуси, Дик Уайт! Надеюсь, снег не помешает доставке газет в супермаркет. Я попрошу папу купить все экземпляры, какие найдутся по дороге домой.

– Зачем нам нужны печатные копии? Для растопки? – поинтересовался Вульф. – Мы что, вернулись в девятнадцатый век?

– Вульф, иди разбери белье.

– Через минуту.

– Ты это уже говорил вчера. И позавчера.

– Моя одежда прекрасно лежит в корзине для белья.

– Папа утверждает, что хранение вещей в выдвижных ящиках – это всего лишь социальное соглашение, – сказала Хейзел, откусив кусок тоста. Она привыкла к подобным баталиям.

– Как хорошо, что вы двое наконец достигли согласия хоть по какому-то пункту. Можете теперь оба наслаждаться выходным? Вульф, поздравь сестру. Это важное событие. Не каждый день попадаешь в газету. Хейзел, дорогая, как тебе история?

– Я еще не читала статью.

– Ну да, конечно, ты же так любишь читать, – съязвил Вульф.

– Вульф, веди себя прилично, иначе заберу гаджеты.

– Ладно, ладно. Прости, – извинился Вульф. – Хейзел, серьезно. Поздравляю. Это круто.

– Вы сводите меня с ума. Я пошла наверх. Мне нужно сдать доклад до пятницы. Вы вообще способны вести себя адекватно?

– Ты перезвонишь Сейди? И папа тоже мечтает поговорить с тобой.

– Мама, пожалуйста, успокойся.

Дело было не в том, что Хейзел намеренно избегала Сейди, а в нежелании читать статью. Тем не менее, в какой вселенной она могла бы игнорировать звонки своего литературного агента? Она отнесла кофе наверх, в спальню, и размышляла, читать или не читать, когда телефон снова зазвенел.

– Прости, что донимаю. Это Сейди.

Хейзел еще не была в офисе Сейди. Она представляла стены, вдоль которых тянутся стеллажами с книгами, и сотрудников – поголовно в очках в темной оправе и пиджаках с подплечниками.

– Я звоню во время занятий – у тебя не будет проблем?

– Нет, все нормально. У нас выходной из-за снега. Ждут чуть ли не метр осадков.

– О! Как в книжке Эзры Джека Китса. У нас сыплет мелкий снег, но не держится. Уже к обеду все растает, – сказала Сейди. – Итак! Давай поговорим. Что ты думаешь о статье Бекки и Эрин? Ты довольна итогом?

– Еще не читала, – ответила Хейзел. – Я только проснулась.

– Не читала? Ну, статья вышла классная, Хейзел. Материал получился замечательный. Просто потрясающий.

У Хейзел свело живот.

– Хейзел, это меняет ситуацию. Я хочу вывести тебя на рынок – книгу и предложение – как можно скорее.

– Но у меня нет книги. Нет предложения. Сейди, простите, но я пока не приступила к написанию того, что вы поручили. У меня нет даже первой главы.

– Вот теперь стоп. Я пересмотрела свои планы. После успеха в The Clip, хорошего выступления на подкасте «Разговорчики» несколько недель назад и теперь статьи Бекки… Я думаю, нам не потребуется объемная заявка на семьдесят пять страниц. У нас есть твое первое эссе. Есть материал из New York Times и все сопутствующие обзоры. Есть ты. Я уже вижу, как мы можем выставить материал на аукцион и оценить, сколько интереса проявит Лос-Анджелес. И я думаю, это хорошая основа для экранизации. Короткий сериал, в идеале – с одним из потоковых сервисов. Мы можем предложить сценарий напрямую студиям. Или выяснить, не заинтересован ли какой-либо продюсер, вроде Пайпер Кларксон, приобрести проект. Это придаст дополнительную ценность твоей книге. У нее же книжный клуб. Почему бы тебе не выдать несколько страниц? Пять. Десять. Сколько сможешь. Введение к книге, объясняющее, почему она важна. Аннотации глав. Очень коротко. По паре предложений. Я помогу тебе. Напишем вместе. Сделаем общий документ в облаке. Как тебе идея?

– Не знаю. Мне к пятнице надо написать реферат по обществознанию, а в ближайший понедельник уже промежуточный экзамен по статистике.

– Хейзел, – произнесла Сейди, сочетая нотки недовольства, какие проскакивали у мамы, когда та сердилась на беспорядок в комнате, и нетерпение, как у Луны, когда Хейзел не хотела присоединиться к вечеринке после какого-нибудь мероприятия. – Я не хочу выбивать тебя из повседневной рутины. Честно. Но это уникальный шанс, который выпадает раз в жизни. Может, поговоришь с учителями? Или я? Или твои родители? У тебя же второй семестр выпускного класса.

– Не уверена, хотят ли родители, чтобы я этим занималась, – сказала Хейзел. – А учителя точно не поймут.

– Я могу попробовать? Обратиться к твоим родителям, – предложила Сейди. – Но, возможно, я перегибаю палку. Я хочу сотрудничать с тобой, но на твоих условиях. Я хочу поддержать тебя в твоих начинаниях, но ты должна сама этого хотеть. Потому что писать книгу – задача непростая.

Что еще Хейзел могла сказать? Остались ли у нее силы на заявления? Возможно, ей просто хотелось вернуться к жизни обычной девчонки. Ей нужно было секундочку подумать. Возможно, ее устраивало не быть особенной. Возможно, она не хотела являться той храброй девушкой, какой все ее считали. Возможно, слава была ей не нужна. Возможно, она и писательницей не особо стремилась становиться. Возможно, ей хотелось остаться в безопасной зоне мансардной спальни на Пайн-стрит, в этом снежном шаре, навсегда. Или хотя бы до поступления в колледж.

Но что с другой стороны? А вдруг перед ней и правда уникальная возможность? Единственный шанс в жизни, как сказала Сейди. Может, это ее литературная судьба?

– Я хочу, – ответила она.

Энергетика разговора резко переменилась. Хейзел представила, как Сейди поворачивается в кресле.

– Хейзел Гринберг Блум, давай заключим контракт на твою книгу.

Закончив разговор, Хейзел приняла душ, вернулась в спальню, обернув полотенцем тело и голову, и проверила телефон на предмет новых сообщений от Сейди. Она подумывала воспользоваться запасами маминой марихуаны, чего давненько не делала, – но искать их в подвале в десять утра, чтобы курнуть и взбодриться, казалось ей слишком экстремальным вариантом.

Вместо этого Хейзел вернулась в кровать с ноутбуком. Ай, хрен с ним.

Она открыла статью в New York Times. Заставила себя прочитать ее – сперва просто пробежалась глазами, выискивая внезапные ужасы, затем повторно, переваривая тяжесть истории. Сейди и мама были правы. Материал получился прекрасным. Бекки и Эрин рассказали о том, что случилось с Хейзел, а затем углубились в исследования модели поведения Ричарда Уайта в школе Ривербурга, и рассказали, как ранее он провернул аналогичный «педофилический фокус» с двумя ученицами в Вермонте. Авторы описали и другие небольшие школьные районы, один в Орегоне, другой в Техасе, где произошли схожие инциденты. Она уже собиралась поблагодарить журналистов, когда пришло долгожданное (почти раздражающее своей задержкой?) сообщение от Ноа (!), который вдруг захотел узнать ее размер обуви.

39, – ответила Хейзел.

Я еду к тебе. Со снегоступами и лыжами. Попробуешь и то, и другое.

Подготовился основательно. Ты в свободное время продаешь снарягу?

Универ дает напрокат. Положу в багажник.

А разве у тебя нет занятий?

Всего одно сегодня, и его отменили. Препод живет в Портленде.

Она начала печатать: «Мне нужно кое-что сделать» и стерла, начав заново. Как часто парень, о котором она не первый месяц мечтала перед сном, предлагал ей прогуляться по полноценной зимней сказке?

Хорошо, жду.

Уже еду.

До того, как она успела передумать или вспомнить, что не умеет кататься на лыжах, или что Ноа, студент-журналист, связался с ней в день выхода ее статьи в Times, Хейзел попросила разрешения у матери взять недавно приобретенный винтажный красный лыжный комбинезон Bogner. Надевая термобелье, она услышала сигнал телефона.

Посмотри в окно.

Уже? Ноа стоял внизу со снегоступами в руках. Это были не деревянные старые модели, как представляла Хейзел, а пластиковые, фиолетового цвета. Она помахала рукой, отпустила штору и повернулась к зеркалу, критически оценив свой вид. Провела пальцами по волосам и бровям, нанесла бальзам для губ, надела шапочку с помпоном и решила, что этого достаточно. Спускаясь по лестнице, она схватила перчатки из корзины с теплыми вещами и перед выходом глотнула апельсинового сока из холодильника.

– Куда идешь? – спросил Вульф.

– Кататься на снегоступах. Или на лыжах, – ответила Хейзел.

– Классно. С кем? С воображаемым другом?

Социальная активность Хейзел в Ривербурге оставляла желать лучшего.

– С парнем из колледжа. Ты его не знаешь.

– Как здорово, что у Хейзел появился друг, – заметила мать, причем таким покровительственным тоном, подумала Хейзел, словно она и ее брат просто обречены на вечное изгнание.

– Ты собираешься выйти на улицу с мальчиком? В такую метель? – добавил Вульф. – Совсем сдурела? Ты погибнешь.

Хейзел рассмеялась.

– Сам бы пошевелился, Вульфи.

* * *

Шагая по снегу, нападавшему уже по колено, Хейзел добралась до того места, где на заснеженной окраине Пайн-стрит у фургона ждал Ноа. Причем он не смотрел в телефон, что произвело приятное впечатление на Хейзел. Вместо этого он изучал ветви деревьев, облепленные белым снегом.

– Привет, – сказал Ноа.

– Привет, – ответила Хейзел.

Ноа был в джинсах.

– Мама говорит, джинсы в снег – это смерть. А если упадешь? – спросила Хейзел.

– Я не упаду, – ответил Ноа. – У тебя как настроение вообще? Если нервничаешь, начнем с прогулки на снегоступах – это почти то же самое, что ходьба, только на больших ногах.

– Я не нервничаю, – сказала Хейзел. Но она чувствовала себя нелепо в спортивном комбинезоне, словно нарядилась для альпийской экспедиции. – Куда пойдем?

– Думаю, стартуем прямо отсюда. Дорогу еще не чистили.

– Отсюда? Откуда именно?

– С улицы. Обойдем район. Сама увидишь. Будет весело. Ты мне доверяешь?

– Может, для начала покажешь мне, как надеть лыжи? Я никогда раньше не пробовала.

Она падала. Много раз. Удобный комбинезон ее спасал. Что-то в поведении Ноа поразило Хейзел: он не дразнил ее, пока учил ходить на лыжах. Наоборот, он был терпеливым, ласковым и хорошим учителем. Хейзел двигалась по ровным улицам вокруг дома, а Ноа шел сзади, следя, чтобы с ней все было в порядке. И с ней действительно все было в порядке. Следуя указаниям Ноа, она после нескольких неудачных попыток сумела пройти вокруг квартала, ни разу не упав и даже на пару минут испытав радость скольжения, словно сливаясь со снегом. Примерно через час они вернулись к дому, сняв лыжи, и присели на крыльцо. Щеки Хейзел стали такими же розовыми, как ее шапочка с помпоном. Она расстегнула молнию комбинезона.

– Ты быстро учишься, – похвалил Ноа. – Хочешь попробовать снегоступы? Это гораздо проще. Мы могли бы погулять по центру города. Посмотреть, где открыто.

– Можно, – нерешительно произнесла Хейзел.

– Можно? – Ноа повернулся к Хейзел. Он стряхнул снег с ее шапочки. Она положила руку на его бедро, чуть выше колена.

– Замерз? – спросила она. Он не ответил. Вместо этого положил руку ей на спину, отчего по позвоночнику у нее побежали искры, а по рукам – мурашки. Она провела чуть выше по его ноге. Губы Ноа оказались сочными и мягкими. Она сунула руку в задний карман его джинсов и прижалась ближе. Ноа нежно поправил волосы Хейзел и проделал что-то загадочное и прекрасное с ее правым ухом, провел носом и языком от ее шеи вниз к ключице. Хейзел целовала Ноа, а Ноа целовал Хейзел, и никто из них не мог вспомнить, кто начал этот поцелуй. Единственное, что знала Хейзел, – если бы не поцеловала его в этой метели, то умерла бы.

– Хочешь зайти? Выпьем горячего шоколада? – предложила она наконец.

Ноа кивнул и еще раз поцеловал ее.

Они сбросили ботинки на крыльце и вошли на кухню – к счастью, пустую, – а потом разогрели какао, предназначенное для Вульфа.

– Почему ты выбрал этот колледж? Ты для него слишком… я не знаю даже… – голос Хейзел замер.

– Что? Слишком странный?

– Слишком классный, – уточнила Хейзел. Щеки ее покраснели, и она поспешила уточнить: – В смысле, не вписываешься в стандарт.

– Спасибо. Но когда лучше узнаешь меня, поймешь, что я обычный ботан. Просто не такой, как остальные ботаны в этом колледже. Йогой в общаге занимаюсь. Поступил из-за отделения истории искусств. Были преподаватели, с которыми я хотел поработать. Плюс огромная стипендия.

Хейзел забыла, что Ноа получал такую финансовую помощь. У него имелась машина, хоть и не последняя люксовая модель, но она решила, что это характеризует его с хорошей стороны. Хейзел не думала о поступлении в колледж ради работы с конкретным преподавателем. Она относилась к преподавателям как к друзьям отца.

– Круто, – сказала Хейзел. Она что, разговаривать разучилась? Не нашлось ничего получше, чем обычное «круто»?

– Кстати, я читал твое эссе. И слушал подкаст. Оба классные.

– О, – выдохнула Хейзел. Внутри у нее все оборвалось. Неужели Ноа пришел именно из-за ее истории?

– Я сказал что-то не то? Мы можем вообще ничего этого не обсуждать. Я просто восхищаюсь тобой и хотел снять напряжение.

– Не стоит, – успокоила его Хейзел. – Ты бы поступил так же. Любой бы так сделал.

– Сомневаюсь. Кстати, где твой отец? Родители дома? Они не против, что я здесь?

– Не знаю. Может быть. Они рядом. Всегда рядом.

– Знаешь, мне правда понравились занятия у твоего отца. Я попытался записаться к нему и в этом семестре, но к нему целая очередь теперь. Он потрясающий преподаватель. Лучше всех, с кем я сталкивался в Колледже.

– Серьезно? А дома он иногда так бесит.

Ноа дотронулся до нее и снял ниточку с ее рубашки. Хейзел смутилась и отвернулась, разливая горячий шоколад по кружкам.

– Конечно. Родители разными бывают. Но тебе повезло, что они тебя любят. И оба живы. И живут вместе.

Ой, черт. Хейзел на секунду забыла о покойном отце Ноа. Ну и эгоистка. Раньше Хейзел никогда не думала о своих родителях таким образом. Видимо, ей действительно повезло.

– Эй, – сказал он. – Иди сюда.

Ноа оперся на кухонную стойку и притянул ее к себе. Хейзел надеялась, что мать ушла в мастерскую или занимается в подвале стиркой, а Вульф сидит в наушниках. Надеялась, что дыхание у нее свежее. Ноа источал первобытное тепло, обжигавшее пальцы Хейзел при каждом прикосновении к его коже. Или даже к одежде.

– Постой, – сказала Хейзел. – Давай не на кухне.

Она взяла его за руку и повела в кладовую, куда никто бы не подумал заглядывать. Но они снова начали целоваться и задержались у невысокого разделочного стола, идеально подходящего для их роста.

Он расстегнул молнию ее комбинезона до талии. Она стащила с него свитер. Они остались в нижнем белье, рука Ноа двинулась вверх, к бюстгальтеру, и тут Хейзел вздрогнула. Что-то было не так. Она не могла объяснить словами, но и игнорировать это чувство не удавалось. Может, причина была в огромном окне кухни, выходящем на задний двор и улицу? Может, дело в подозрительном совпадении: публикация статьи Бекки и сообщение от Ноа в одно утро? Или Хейзел просто параноик?

– Ноа, я не могу, – чуть оттолкнула его она.

– Что случилось? Я делаю что-то неправильно?

Делал ли он что-то не так? Ей отчасти казалось, что он идеален. А отчасти – что у Ноа на шее бейджик репортера.

– Прости, – сказала она, повернулась и слезла со стойки, а потом прошла к двери, ведущей на кухню.

– Все нормально.

– Похоже, я просто устала. Перекаталась на лыжах, что ли? Наверное, тебе уже пора?

Скорее всего, она возненавидит себя за это решение, как только он уйдет. И чем она будет заниматься? Продолжит смотреть «Девочек Гилмор»? Но правда в том, что она больше не хотела видеть его здесь. И понять причину тоже не могла.