Вульф проснулся утром в Хэллоуин с совершенно рождественским предвкушением. Потому что настоящего Рождества у него не бывало. Потому что это был его самый любимый праздник в году. В Нью-Йорке Хэллоуин означал субботнюю школьную ярмарку, когда чрезмерно увлеченные кино и телевидением родители превращали актовый зал в Дом с привидениями, когда в Ист-Виллидж устраивали парад модных костюмов для собак, в итальянской пекарне бесплатно раздавали огромные домашние печенья, в библиотеке на требование «сладость или гадость» выдавали книжки в мягких обложках, в метро разгуливали толпы подвыпивших людей в маскарадных нарядах (сверкая сиськами), и только изредка можно было выпросить конфетку, поднявшись на чье-то крыльцо. Все это было хорошо, но Вульф хотел классический Хэллоуин. Улицы в стиле Чарли Брауна с настоящей, жуткой атмосферой. Настоящий, честный Хэллоуин. В Ривербурге вроде бы могло получиться неплохо – по его ощущениям, город и так казался ужасным, полным опасностей. Говорили, что именно в их районе все должны были собраться в эту ночь. Отца даже предупредили в Колледже заранее закупиться конфетами: из соседних городков, где дома располагаются слишком далеко друг от друга, в Ривербург за сладостями стекаются толпы детей. И не просто в Ривербург, а именно в его район, точнее, соседний квартал на Ривер-стрит. Папа сходил в супермаркет и купил тысячу шоколадных мини-батончиков. Тысячу!

Вульфу это было нужно. Учеба в средней школе при отсутствии друзей и наличии идиотских оскорбительных записок во дворе – все это выматывало его. Видимо. Учитель пения ради Вульфа добавил в список рождественских гимнов и старомодных зимних песенок о катании на санях что-то неприлично еврейское – «Ханука, о, Ханука», «Осе Шалом» и «Хава Нагила». Вульф чувствовал себя флуоресцентным еврейским маркером среди обыкновенных карандашей-неевреев. (К тому же, его семья вообще не отличалась религиозностью!)

Ученикам средней школы разрешили прийти в школу в костюмах. (Только без масок, чтоб никто не пугался.) Он решил сделать один костюм на день и другой – для вечернего похода за конфетами. В прошлом году, в пятом классе, он нарядился Зевсом: накинул на плечи простыню и обулся в старые сапоги из овчины. Раньше, будучи ботаном, он увлекался греческой мифологией. В этом году Вульф хотел идти на охоту за конфетами в каком-то кровавом и мрачно-зловещем образе, – например, зомби или Темного Жнеца. В отделе маскарадных нарядов он увидел костюм всадника без головы и остановил свой выбор именно на нем. А для школы… может, Спайдермен? Тема превращения из ботана в героя уже приелась. Может быть, что-то проще – вампир, например? Черный плащ и черные спортивные штаны?

Главный вопрос – с кем ему идти за конфетами. Мама все уши прожужжала – мол, «найди друга» и иди с ним. ДА ХОРОШО БЫ. Шансы, что кто-то из этого дурацкого Ривербурга сам пригласит его на Хэллоуинские гуляния, примерно равнялись вероятности, что его ударит молнией во время вечерней ванны. Или того меньше. Как он хотел бы все еще дружить с Грейси. Вот бы он мог вернуться назад во времени – или пересечь метавселенную – и исправить ту ужасную ошибку, которую совершил. Но поскольку в этом штате у него нет НИ ОДНОГО друга, то лучшее, что он мог сделать, – это убедить сестру сопровождать его.

Итак, утром в Хэллоуин Вульф постучал в дверь Хейзел.

– Уходите, – сказала она.

– Это я, – подал голос Вульф.

– Чего тебе?

– Поговорить, наверное? Я же, видимо, не просто так делаю «тук-тук».

– Заходи, что ли. Дверь только закрой, – сказала Хейзел.

Она должна была собираться, но сидела в кровати, завернувшись в одеяло, в пижаме, перед ноутбуком.

– Ты не идешь в школу? Опять будешь делать вид, что заболела?

– Я опаздываю. Кое-что доделываю. Чего хотел?

– Сегодня Хэллоуин.

– Да, я в курсе, что сегодня 31 октября. Еще как в курсе.

– Можешь сегодня сходить со мной повыпрашивать конфеты? Пожалуйста?

– Ты знаешь, что я бы сходила, но у меня первого ноября дедлайн по поступлению в Вассар. То есть, завтра.

– Ты что, еще не закончила? Ты же несколько месяцев уже пишешь, – озадачился Вульф. – Ты сказала маме и папе, что все готово.

– У меня остались последние правки. Не говори ничего, ладно?

– Разве нельзя дописать в школе или потом?

– Издеваешься? А почему ты не зовешь друзей? У тебя же вроде есть подруга, разве нет? Та девочка, Шарлотта?

– Нет. Господи. Она играет Шарлотту. Ее зовут не Шарлотта!

– Пойди с мамой. Она всего на пару дюймов выше тебя. Вдруг люди подумают, что ты с каким-то прикольным восьмиклассником.

– Ага, как же.

Хейзел снова вернулась к своему ноутбуку.

– Это моя жизнь. От этого заявления зависит мое будущее, – сказала она.

– Хейзел? – обратился Вульф уже у двери.

– Что?

– Могу я еще кое-что спросить?

– Ну раз приспичило…

– Ты же знаешь, что директор говорит, что это ты его за ногу трогала?

Хейзел закрыла ноутбук.

– И что?

– Ты это делала?

– Фу! Вульф, заткнись.

– Я твой брат. Имею право знать. Так ты его трогала?

– Вульф. Используй свой мозг на все девяносто девять процентов. Сам-то как думаешь?

– Нет?

– Вот с чего бы мне его трогать?

– Говорят, что ты к нему клеилась. – Вульф полушепотом выдавил это обвинение и теперь не мог глаз поднять на Хейзел. Ему было неловко обсуждать с-е-к-с с членами семьи.

– В какой вселенной я могла бы хотеть секса со своим школьным директором? – Она явно рассердилась.

– Я так и думал, – сказал Вульф. Он все еще беспокоился.

– Почему ты ждал целых два месяца, чтобы задать этот вопрос?

Вульф не ответил.

– Ты думаешь, что я все это время вру? Ты вообще на чьей стороне?

– Я должен был убедиться на сто процентов. Это должная осмотрительность, понимаешь? Не злись.

Клэр настояла, чтобы они отметили Хэллоуин как следует. Иначе Вульф бы ее никогда не простил. Гас хотел выключить везде свет и не пускать детей, но в итоге последовал ее указаниям и потратил целую кучу денег на украшения для дома. Пришлось отдать ему должное – дом выглядел потрясающе. Иллюминация, пенопластовые надгробья, жуткий скелет, висящий на крюке над входной дверью, омерзительная паутина. Клэр повесила на черной ленте самодельную табличку с черно-оранжевыми буквами, гласившую: «БОЙТЕСЬ И ТРЕПЕЩИТЕ!».

И Клэр боялась. Ей удалось стереть то ужасное слово с тротуара, но забыть о надписи она никак не могла. Добровольно открыть дверь для всех жителей Ривербурга и его окрестностей вряд ли могло бы считаться самым мудрым решением на свете. Но она пыталась устроить праздник ради Вульфа. Она как раз устанавливала динамик, из которого должен был звучать всякий псевдо-хэллоуинский нью-вейв, когда в прихожей появился Гас.

– Ты не нарядился? – спросила она его.

Когда дети были младше, Клэр заставляла всех носить тематические костюмы. Однажды Гас нацепил наряд в виде бутылки кетчупа, Вульф – вегетарианского бургера, Хейзел – пакетика картошки-фри, а сама Клэр оделась шеф-поваром. Она скучала по тем временам, когда Хейзел была любознательной и волшебной малышкой, а Вульф – дошкольником, который всегда хотел быть с ней рядом. Она пыталась цепляться за оранжевый буек их детства, чтобы не утонуть.

– Я – профессор. Видишь? – Гас был в своих обычных джинсах, но надел коричневый вельветовый пиджак с замшевыми заплатками на локтях, на которые жаловался, когда Клэр купила этот пиджак на распродаже. Обычно он психовал, когда она пыталась одеть его как типичного киношного профессора колледжа.

Клэр очень хотелось его упрекнуть, что он мог бы и постараться, но сдержалась. Потому что чья бы корова мычала. Она «нарядилась» Рокки Бальбоа – в серые спортивные штаны, с которыми уже практически срослась, а на лоб нацепила красную повязку.

– Я волнуюсь за сегодняшний вечер, – сказал Гас.

– Только не говори, что ты купил еще конфет.

– Всякое может случиться. Ты действительно считаешь, что имеет смысл открывать детям, которые придут за конфетами? Весь город узнает, где мы живем.

Клэр не собиралась признаваться, что она тоже волнуется. Вульфу нужен Хэллоуин, и Клэр устроит ему этот праздник.

– Мы уже это обсуждали. Весь город и так знает. Мы не будем отменять Хэллоуин. Дети уже многое потеряли. К тому же, Хэллоуин все равно состоится – нравится нам это или нет.

Хейзел спустилась по лестнице в огромной толстовке с эмблемой Вассара и велосипедных шортах.

– Что ты говоришь? Почему мы должны отменять Хэллоуин? Из-за меня? – спросила она.

– Из-за ситуации. Чтобы быть в безопасности, – ответил Гас.

– Мы ничего не отменяем, – сказала Клэр. – Ты хочешь окончательно добить Вульфа?

– Серьезно, – добавила Хейзел. – Это первый Хэллоуин Вульфа после переезда. Он только ради этой фигни и живет. А ты украсил дом, что по сути – приглашение для охотников за конфетами.

– Хейзел, душа моя. Тебе не нужны штаны? – спросила Клэр. – На улице холодно. И я уверена, что Вульф предпочел бы видеть тебя в костюме.

– О, а я не собираюсь никуда выходить, – ответила она.

– Ты не пойдешь с Вульфом? – спросила Клэр.

– Не могу. У меня домашка, – объяснила Хейзел.

– В Хэллоуин? – удивилась Клэр.

Небо менялось от голубого к розовому, затем к серому, а потом настал один их тех контрастных осенних вечеров в Мэне, когда тьма сперва наливается глубоким индиго, потом черным, мерцают звезды, а луна превращается в сказочный полумесяц. Сначала толпой шли маленькие дети, пассажиры Ноева ковчега с пухлыми ножками. Потом дошкольники уступали место ученикам начальной школы в пластиковых костюмах супергероев и принцесс, а родители стояли позади на тротуаре.

От возни у двери Клэр отвлек Вульф: он орал, требуя снять с него карнавальную верхушку костюма Всадника без головы и пытаясь понять, как не падать в обморок, когда все лицо закрыто резиновой маской. Как только он смог упокоиться и подождать, чтобы Клэр проделала отверстия для воздуха, он съел три конфеты, нацепил костюм обратно и заявил, что готов идти.

– Последи минутку за дверью, – сказала она. – Мне нужно кое-что взять наверху.

Клэр побежала в игровую и схватила весьма реалистичную волчью голову, купленную много лет назад в магазине карнавальных товаров, добавила ее к своему унылому образу Рокки Бальбоа, превращая его из щенка в хищника.

– Гас! Дверь! – закричала Клэр. Гас снова куда-то исчез; предположительно, спрятался в своем маленьком домашнем офисе за спальней Вульфа, чтобы спокойно поработать. Гас считал, что праздники – это социальный конструкт.

– Мы ушли!

Постоянные звонки в дверь сводили с ума собаку. Вульф чуть не лопался от перевозбуждения, конфет и социального давления.

– Ты отвечаешь за сладости и Пикла, – сказала Клэр.

– Без проблем.

– И еще: Гас, сегодня Хэллоуин. Можешь отвлечься от своего телефона? – сказала Клэр. – Идем с нами, там очень мило.

– И здесь тоже. Вы отлично выглядите. Вульф, ты адски страшный.

– Ну что, пошли, – сказала Клэр. «Удачи с домашкой», – написала она Хейзел.

Клэр и Вулф вышли в полную народу темноту. Она старалась для него. Она очень сильно старалась. Вульф раньше злился на маму за то, что она слишком много работает. Однажды, когда он был совсем маленьким и она его купала, он умолял ее уволиться из BuildGood. «Мамочка, стань домашней мамочкой», – умолял он. Она, конечно, объясняла, что всегда остается его мамой, независимо от того, на работе она или дома, но прекрасно понимала, что имел в виду Вульф. Ему не нужны были вечерние няни. Он ждал именно Клэр.

А теперь он стал злиться на нее за то, что она рядом слишком часто. Когда она заходила на кухню, он хватал свой телефон или консоль и уходил. Ее предупреждали об ужасных подростковых периодах у мальчишек, но почему-то она верила, что Вульф будет другим. Однако мать, находящаяся в перименопаузе и воспитывающая подростка, входящего в пубертат, – это адское сочетание гормональных перепадов.

– Можешь спокойно делать вид, что мы не знакомы, – предложила Клэр.

– Понял, – ответил Вульф.

Ривер-стрит – некогда элегантная перпендикулярная их кварталу улица – все еще славилась большими домами, принадлежащими профессуре и старейшим семьям Ривербурга. Западная часть улицы упиралась в реку. Красноватые листья покрывали тротуары. Проезжую часть ради праздника перекрыли в обоих направлениях. Волонтеры раздавали светящиеся браслеты. В переулке соорудили настоящее привидение со звуковыми эффектами. На зданиях разместили тематический декор. Один дом оформили в виде пиратского корабля, возле другого на деревьях висели отрубленные головы. Некоторые семьи создали целые живые шоу-постановки, изображая привидений и монстров. У дома на углу Пайн-стрит и Ривер показывали классические фильмы ужасов на простыне, растянутой на двери гаража. Клэр заметила спиритический сеанс. Весь квартал преобразился; Вульф завороженно глазел по сторонам. В одном из отходящих вбок тупиков устроили арт-постановку в стиле «Волшебника из страны Оз», выложив от кольцевого разворота желтую кирпичную дорожку. Это, часом, не Полли изображала Дороти?

На середине улицы Ривер-стрит Вульф остановился как вкопанный посреди толпы.

– Это ты? – спросил он.

Он обращался к какой-то девочке. Она резко выделялась среди прохожих Ривербурга: в самодельном костюме Чудо-женщины, в колготках в сетку, в трикотажном спортивном купальнике с длинными рукавами и в кожаных ботинках на молнии, а также в фетровой маске для глаз. Клэр привыкла обращать внимание на модных, сияющих девочек, тех, в которых будто есть что-то особенное, присматриваться к их выбору одежды. Она сделала карьеру на этом.

– Это же я, – ответил Вульф изнутри головы безголового всадника. От волнения и странности атмосферы Хэллоуина он, похоже, несколько забылся.

– Ты кто? – спросила Чудо-женщина у всадника.

«Я никто! А ты?» – цитатой из Эмили Дикинсон подумала Клэр. Хейзел подарила ей сборник произведений на последний день рождения.

– Вы знакомы? – спросила Вульфа Клэр.

– Я Грейси, – ответила девочка.

– Грейси? Грейси из «Паутины Шарлотты»? – Клэр все еще не понимала, почему он бросил школьную постановку.

– А кто этот безголовый? – спросила Грейси.

– Это Вульф, – ответила Клэр. – Вульф Блум. – И тут она сняла верхнюю часть его костюма. Может, это случайное столкновение станет первой дружеской встречей Вульфа со времен переезда?

– Мам! – воскликнул Вульф.

Взгляд Клэр устремился к сопровождающему девочку взрослому. Она почувствовала странную энергию, холодный, пронизывающий ветер, предвестие грядущей зимы, сменившиеся яростью узнавания.

– Агата? – спросила Клэр. Она еще сомневалась. Ночь была полна призраков и видений.

Когда ей не ответили, Клэр поняла, что резиновая голова сделала ее неузнаваемой. Она сняла маску.

– Клэр, я так и думала, – сказала Агата странно спокойным тоном. – Привет.

Невероятно. Эта женщина сидела за ее кухонным столом и даже не удосужилась упомянуть, что ее дочь учится с Вульфом. Что их дети – друзья!

И тут Клэр заметила его – он шел чуть позади.

Он. Школьный директор. Она запомнила лицо Уайта по фотографиям из газеты. Это было лицо из ее ночных кошмаров. Агата и Ричард Уайт охотятся за конфетами, собственной персоной, будто они мистер и миссис Америка. Или, по крайней мере, мистер и миссис Ривербург. Как им хватило наглости заявиться в ее часть города? Правда, она сама не знала, где они живут – может, это и их район.

Клэр захотелось достать ключ от дома и выковырять ему глаза, чтобы он больше никогда не мог смотреть на ее дочь – или еще чью-либо девочку.

* * *

Вульф метался взглядом от матери к Грейси и к директору Уайт.

ИГРА ОКОНЧЕНА.

– НЕТ!!! – душераздирающе завопил Вульф в хэллоуинскую ночь.

Мать схватила его за руку и потащила через улицу к углу Ривер и Пайн.

– Ой! – пискнул Вульф. – Отпусти!

По перекрытой улице бродили сотни детей, собирающих сладости, – в основном уже ребята постарше, поскольку стемнело. Крики Вульфа растворились в ночи, в лунном сиянии.

– Вульф… Господи! Ты хоть знаешь, кто эта девочка? Знаешь, кто ее отец? Ты в курсе?

– Мы с ней больше не дружим. Она даже говорить со мной не хочет, ясно? Я ничего плохого не сделал. Пожалуйста, отпусти. Больно же.

Она отпустила его.

– Прости. Я не хотела сделать тебе больно. Но дело серьезное. Нам надо идти домой. Прямо сейчас.

Хейзел чувствовала себя последней дрянью, разочаровав Вульфа, однако у нее были дела поважнее Хэллоуина. Она была совершенно вымотана, потому что встала в школу в шесть часов, да еще и не дописала вступительное эссе. Она ковырнула прыщик, вскочивший перед месячными. Ей был срочно нужен кофе. Много кофе. И много сладкого. Хейзел спустилась на кухню, приготовила холодный латте и нагребла горсть шоколадных батончиков с арахисовым маслом. Вернувшись обратно в спальню, она поудобнее устроилась на кровати – положив ноутбук на подушку, скрестив ноги и собрав волосы в пучок – и попыталась собраться. Ее пальцы зависли над клавиатурой ноутбука, как у пианиста перед началом концерта. Она готова была отправиться в путешествие и увести за собой читателя таким рассказом, который бы одновременно задел и личные переживания членов приемной комиссии, и более широкие, универсальные – возможно, даже вечные! – темы, обеспечив себе место среди лучших сочинений поступающих. В ожидании эффекта от кофеина она снова просмотрела заполненную основную часть анкеты. Перечень ее внешкольных занятий в Нью-Йорке рисовал образ творческой и исключительно активной ученицы-интеллектуалки. А вот итоги осенней четверти в Мэне изображали ее неудачницей, способной лишь прозябать в родительском подвале. Или на чердаке, как в ее случае. Если бы только она взялась поработать в школьной газете, как изначально планировала! Если бы только директор действительно вызвал ее в кабинет для запуска литературного журнала.

Ну ладно, поздно жалеть. Прошлое не изменить. Единственное, на что она действительно могла повлиять в своей заявке, да и в целом в жизни, – это одна страница текста.

Она в тысячный раз перечитала вопросы.

Универсальная форма заявки, используемая Вассаром и множеством других учебных заведений, предлагала задания, охватывающие практически любую тему на планете, сотню вариаций одного простого запроса: Опишите случай, когда вам пришлось столкнуться с трудностью, неудачей или поражением. Как это повлияло на вас и чему научило? (Оборжаться можно.) Если это не годилось, имелась также абсолютно расплывчатая свободная тема. Напишите сочинение на любую выбранную вами тему. (250–650 слов о ЧЕМ УГОДНО? Спасибо, что помогли сузить круг!) Вассар просил добавить короткое дополнительное сочинение, предлагая будущим студентам рассказать, какой вклад они могли бы внести в атмосферу кампуса – иными словами, знаменитый вопрос «Почему именно Вассар?». Был там и раздел «Ваша жизнь», куда можно было загрузить любые материалы – или ничего. Короткий фильм? Рассказ? Фотографии? Стихи? Ссылку на танец собственной постановки? Что угодно!

Она подумывала отправить лучший из своих старых коротких рассказов. Чуть сексуальную, самоироничную, гиперболизированно еврейскую, автобиографическую историю ее первого настоящего поцелуя, чрезвычайно неловкого акта любви, совершенного в каноэ во время июльской программы в Беннингтоне. Этот материал открывал школьный литературный журнал осенью еще в средней школе. Но с тех пор, как душный сексист Миллер, учитель английского, несколько раз демонстративно рвал ее письменные задания, она стала к себе придираться и пришла к выводу, что ее писанина – чушь собачья.

Она несколько месяцев пыталась написать личную историю, достойную Вассара. Рабочий стол ее ноутбука был забит неудачными черновиками. Любая риторика казалась либо вымученной интеллектуальной фальшью, либо чем-то примитивным и поверхностным. Ограничения по количеству слов ее просто убивали. Получалось, что каждое слово нужно было выбирать тщательно, как идеальные ракушки с пляжа сознания. Даже последовательность четко выстроенных абзацев никак не могла вместить всю суть ее личности – или годы, проведенные (потраченные?) в учебе, стрессе, поднятии руки до судорог в плече, с дефицитом сотен часов сна из-за домашних заданий и попыток достичь совершенства.

Подумывала ли она написать о директоре? Конечно, разумеется. Однако заставить себя снова все это пройти ей не удалось. Каждый раз, приступая к письму, она впадала в абсолютный ступор. Рассказывать о директоре казалось слишком рискованным, страшным, настоящим. Чрезмерно личным. Она не хотела демонстрировать уязвимость. Не желала испытывать эти чувства. Она попросту не могла их больше испытывать, иначе превратится в пациентку психиатрической клиники из «Прерванной жизни», а не станет студенткой Вассара. Плюс, такое решение казалось дешевым трюком, читерством. Она не хотела, чтобы одно утро в кабинете директора определяло ее судьбу.

Обычно сонный район за мансардным окном не затихал. До первого ноября оставалась пара часов. Несмотря на холодный кофе, Хейзел не чувствовала ни бодрости, ни сосредоточенности и ни единой вспышки творческого озарения. Все, что она испытывала, – усталость и желание спать. Казалось, будто ей стало наплевать, поступит ли она в Вассар. Тем не менее ранняя подача документов значительно сократит объем работы в будущем.

Наступило время выложить слова на бумагу, родить хоть что-нибудь, пусть даже посредственное. Так как Хейзел уже убедилась, что НЕ способна написать приличную заявку, которая спасла бы ей жизнь, стало ясно, что у нее всего два варианта: либо набросать новое, заведомо ужасное сочинение в последнюю минуту, либо пойти безопасным путем и переработать старую школьную работу. Надев наушники и включив музыку погромче, она принялась пролистывать папку с документами, изо всех сил стараясь не заснуть.

Вот оно. Эссе по обществознанию за одиннадцатый класс: «Осмысление (моего) белого привилегированного положения: определение, понимание и критический анализ». Хейзел знала, что работа представляла собой неуклюжую попытку разобраться в предмете, и проект вышел самодовольный и показной. Добродетельность на самом базовом уровне. Однако взрослые, похоже, были в восторге от текста. Она получила пятерку с плюсом.

Доклад был длинным, невероятно длинным, но можно было выбрать лучшие куски и связать их воедино. Добавить парочку вводных предложений о переезде в Мэн и заключительный параграф о желании стать писателем (или журналистом?), чтобы помогать бороться с угнетением. Воткнуть эпиграфом цитату из «Между миром и мной» или, возможно, Тони Моррисона. Получится #типовая_работа. Никакого литературного шедевра. Задача в целом выполнимая. А когда она закончит свою нарезку, коллаж из копий и вставок, можно будет наконец немного поспать.

Потому что Хейзел устала. ОЧЕНЬ устала.

Или. Вариант. Можно лечь спать прямо сейчас, отдохнуть, поставить будильник на четыре утра и проснуться свежей, чтобы заняться редактированием и заполнить раздел «Почему Вассар». Потому что, хотя ей необходимы курсы типа «Искусство чтения и письма», «Краткость мысли: рассказ» и «Создавать волны: тема феминистского активизма», ее придавило так, что она уже забыла, зачем ей все это.

Мысль казалась разумной, поэтому вместо написания чего-либо Хейзел листала селфи, выбирая фотографию профиля. Остановилась на снимке, сделанном возле книжного магазина на побережье Мэна, где она стояла в бело-фиолетовом платье с индийским блочным принтом, глядя куда-то поверх камеры и смеясь над Вульфом, который фотографировал ее. Это был единственный снимок за весь тот день. В следующем году она будет скучать по этому пацану – если каким-то образом ей удастся дописать заявку и поступить в колледж. Глаза у нее беспощадно слипались. Закрыв ноутбук и завернувшись в одеяло, Хейзел расслабилась и погрузилась в глубокий крепкий сон.

Гас сидел на крыльце вместе с Пиклом, прижав на всякий случай поводок ногой, и лихорадочно проверял промежуточные контрольные, подсвечивая себе фонариком и поедая маленькую шоколадку. Клэр оказалась права. Он купил втрое больше конфет, чем требовалось, может, даже вчетверо.

– Надо поговорить, – сказала Клэр, приближаясь к дому, а позади нее медленно плелся Вульф.

– Я слежу за дверью, – ответил Гас. Надо было закончить проверку работ. – Не подождешь?

– Вульф, иди купайся, – приказала Клэр. (Он все еще принимал ванны.)

– Купаться?! Но я еще не ужинал…

– Вульф, марш в комнату, – твердо произнесла Клэр, едва сдерживаясь, чтобы не сорваться.

– Мне что, в ванной ужинать? – спросил Вульф, начав всхлипывать.

– Нет, не в ванной, у себя в комнате, – ответила Клэр. – Гас, зайди ко мне на кухню.

– А кто будет открывать дверь?

– Не обращай на нее внимания.

Вульф послушно потопал вверх по лестнице. Гас последовал за Клэр на кухню.

– Помнишь, Вульф подружился в школе с девочкой? Которая играет Шарлотту? – спросила Клэр.

Гас помнил, конечно. Не имя девочки, но факт ее существования.

– Грейси, – напомнила Клэр.

Запоминать имена – не его сильная сторона. Его дело – готовить ужин. Клэр – следить за социальной жизнью детей.

– Ты не поверишь. Грейси – дочь Ричарда Уайта.

– Что?!

– Мы случайно с ними столкнулись. Они всей семьей гуляют, выпрашивают сладости. Живут тут неподалеку.

– Господь, – произнес Гас.

– Именно.

– Минутку. Ты говорила с ними?

– Мы не стали болтать, но это неважно. Эта девочка теперь – лучший друг Вульфа. Его единственный друг. Наверное, поэтому он бросил театральную студию. Поэтому перестал слезать с дивана. – Она до этого момента не понимала причину его поведения и отказа от театральной студии.

– Я пошел, – заявил Гас, натягивая ботинки. – Этот извращенец должен сидеть в тюрьме.

– Успокойся. Это не телешоу. Нельзя преследовать его. Хочешь сам сесть?

– Зачем тогда ты мне все рассказала, если ты не хочешь, чтобы я принял меры?

– Здесь не нужны никакие меры. Такова реальность. Вульф ни в чем не виноват. И девочка тоже. Грейси. Мне искренне жаль ее. Она очаровательная, честное слово. Представляешь, каково иметь такого отца? – Клэр знала кое-что о плохих отцах.

– Как ты раньше этого не выяснила? – удивился Гас.

– И как же я могла выяснить?

– Ну это же ты общаешься с Вульфом обо всех его друзьях.

– Господи боже мой. Значит, я во всем виновата?

– Неважно, милая она девочка или нет. Вульф больше никогда ее не увидит, – твердо сказал Гас.

– Ее зовут Грейси, – напомнил Вульф, вновь появляясь на кухне, уже без костюма.

– Я попросила тебя уйти наверх, – сказала Клэр.

– Я есть хочу. Ты обещала принести мне ужин. И нельзя БОЙКОТИРОВАТЬ НЕВИННОГО ЧЕЛОВЕКА.

– Хватит уже подслушивать разговоры взрослых, – вздохнула Клэр. – Мы не бойкотируем Грейси. Мы пытаемся защитить тебя и Хейзел.

– Может, вы перестанете ругаться? У меня голова раскалывается, – сказал Вульф.

– Вульф, нам кажется, что тебе лучше избегать общения с Грейси, – осторожно объяснил Гас.

– Мы не можем запретить им видеться, – возразила Клэр. – Она его лучшая подруга. Возможно, она ему нравится. Не шекспировские страсти, знаешь ли.

– Я НЕ ВЛЮБЛЕН В ГРЕЙСИ! Я БОЛЬШЕ НЕ ДРУЖУ С НЕЙ! – закричал Вульф. – Она даже не разговаривает со мной!

– Вульф, почему ты ушел из театра? – поинтересовалась Клэр.

– Грейси мне БОЛЬШЕ НЕ ПОДРУГА.

Вульф бросился в свою комнату и оглушительно хлопнул дверью. Дом содрогнулся. От стены отлетел кусочек и без того облупливающейся краски. Пусть весь дом сгорит дотла – ему было все равно. Родители оказались отвратительными людьми. Настоящими лицемерами. Даже минуты покоя ему не дали, чтобы спокойно пострадать. В дверь уже стучалась мать.

– Дорогой? Давай поговорим, – попросила она сквозь закрытую дверь спальни.

– Не входи сюда.

– Пожалуйста.

Вульф промолчал. Тогда она вошла и села на край узкой детской кроватки.

– Это ты во всем виновата, – буркнул Вульф.

– Прости, пожалуйста, – тихо проговорила Клэр. Внутри она осознавала правоту сына.

– Это ты настояла переехать сюда. Понимаешь, нет? Здесь никому из нас нет места! Я для всех чужой. Разве непонятно? И теперь я навечно застрял в этом ледяном аду.

– На улице плюс семь, Вульф. Еще даже зима не началась.

– Вот именно!!! Почему мы живем в этом сарае?!

– Я старалась поступать правильно. Ради папы, чтобы ему не надо было каждый день тратить на дорогу до работы и домой по четыре часа. Ради тебя и Хейзел. Хотела дать вам собственный дом и накопить на колледж.

Вульф схватил телефон с книжной полки около кровати и уткнулся в бездну Реддита.

– Врешь. Ты сделала это ради себя. Чтобы бросить работу и покупать еще больше дурацкой одежды.

– Неправда.

Или правда.

– Почему я должен страдать из-за того, что тебе нравятся большие дома и свежий воздух? – Иногда Вульф жалел, что родился на свет.

– Все будет хорошо. Все наладится. Просто нужно время. И здесь есть для тебя место. Для всех нас…

– Уйди! Тебе плевать на меня. Мэн – это ужасно!

Внизу Гас писал записку «БЕРИТЕ ПО ТРИ ШТУКИ», высыпая плитки шоколада в огромную алюминиевую миску. Он выключил наружное освещение, поставил миску на крыльцо, запер входную дверь и отправился на кухню готовить ужин Вульфу.

– Откуда ты узнала, что это они? – спросил Гас.

– В смысле? – откликнулась Клэр, доставая веник из кладовки и приступая к уборке.

– Что это Уайты, – уточнил Гас.

Клэр не собиралась признаваться, но вдруг поняла, что молчать не может.

– Агата приходила ко мне недавно. Она хотела поговорить со мной, вроде как по-женски…

Гас выключил плиту, на которой кипела вода для пасты и посмотрел на супругу, словно она сошла с ума.

– Жена Ричарда Уайта приходила к нам домой. И ты решила не говорить мне об этом – по какой причине? Какого черта его до сих пор не уволили?

– Потому что знала, что ты именно так и отреагируешь, – пояснила Клэр.

– Ненавижу этот городишко, – пробурчал Гас.

– То же самое сказал Вульф, – заметила Клэр.

– Не надо было уезжать из Нью-Йорка.

– Там у тебя не было постоянной работы.

– Была у меня работа в Нью-Йорке.

– Условно.

– Роки-Крик находится в Нью-Йорке.

– Лонг-Айленд – это не Нью-Йорк, – поправила Клэр. Уж она-то знала.

– Переезд сюда был твоей идеей, – заметил Гас. – Не сваливай на меня.

Ни одна, ни другой не проронили ни слова. У каждой пары имелись свои собственные скрытые проблемы, чаще невысказанные. В их случае это был пафосный и при том жалкий отказ Гаса от профессорской должности в Нью-Йорке.

Клэр ненавидела ссоры. Она перешла в гостиную, стащила с дивана покрывало и укуталась в него. Гас уселся рядом с ней, подперев ладонями нахмуренный лоб.

– Почему ты отказалась переехать в Миннеаполис, когда представилась такая возможность?

Гасу предлагали вакансию в Университете Миннесоты, когда они ждали второго ребенка. Это был достойный филиал университета в настоящем крупном городе. Клэр тогда категорически отвергла идею переезда.

– Мы могли бы быть счастливы там, – задумчиво протянул Гас. – Могли бы себе позволить нормальную жизнь.

– Гас, я работаю в индустрии моды, – напомнила Клэр. – Я не смогу жить в Миннесоте.

– Получается, Миннеаполис недостаточно крут для тебя, зато переезд в центр моды, в Ривербург, штат Мэн, тебя устраивает?

– Давай вернемся. Я попрошу BuildGood подобрать мне должность. Давай переберемся в Куинс, как собирались много лет назад. Или в Нью-Джерси. Или на Стейтен-Айленд – мне все равно! Продадим дом и вернемся в Нью-Йорк прямо сейчас.

– Нереально, – ответил Гас, глянув в телефон.

«Зачем?» – задумалась Клэр. Уж не ждет ли он предложение о работе?

– Потому что ты не хочешь. Ты много с кем знаком! Ты можешь добыть приглашение на преподавательскую должность на следующий семестр? Взять пару курсов? Воспользуйся своими связями.

– Ставка за преподавание по совместительству – это четыре с половиной тысячи за семестр. Ты хочешь нормальную медицинскую страховку? А жилье? А еду?

– Попробуй вернуться на работу в Роки-Крик, – предложила Клэр.

– Да меня ни в коем случае не возьмут обратно. Поезд ушел. И это я еще молчу, что значительная часть студенчества активно добивается моего увольнения.

– Из-за Косби? Так вроде бы все уже притихли. Или нет?

– Не совсем, – признался Гас. – И ты бы это знала, если бы удосужилась спросить.

Она бы и спросила, если бы не навалилось столько всего и сразу. Но в конечном итоге она в большей степени переживала о Хейзел, нежели о Гасе. Видимо, это превращало ее в плохую жену.

– Давайте переселимся хотя бы в Портленд? – спросила она. – Разве это не будет разумно?

– Мы купили дом здесь. Всего несколько месяцев назад! А Портленд – дорогой город.

– Сдадим дом в аренду, – заявила Клэр.

– Моя карьера висит на волоске, – пояснил Гас. – Я должен появляться в кампусе четыре-пять раз в неделю. Поэтому меня и взяли в Колледж. Я заведую кафедрой. Мы переехали сюда, отчасти чтобы избежать длительных поездок на работу, правильно? Я хочу быть рядом с детьми. Рядом с тобой.

– В следующем году Хейзел здесь уже не будет. – Эта мысль нагоняла ужас на Клэр.

– Есть еще один важный аспект. Оплата обучения Хейзел. Ты лично сообщишь ей, что мы не сможем оплатить ей обучение в колледже в следующем году?

Так что они оказались загнанными в угол. И Клэр сдалась. По-настоящему сдалась.

Гас удалился на кухню, а Клэр развернула плитку темного шоколада из личного тайника – экстра-горького, с миндалем и морской солью – и глубже забилась в угол розового дивана, укрывшись покрывалом. Она достала телефон, надеясь отвлечься ежегодным просмотром фотографий с Хэллоуина. Листала фотографии нарядных младенцев и малышей, сидящих на белых столешницах из каррарского мрамора, юных братьев и сестер, достаточно близких по возрасту, чтобы вместе на Хэллоуин ходить за сладостями (почему она позволила Гасу убедить ее не спешить со вторым ребенком?), остроумные самодельные костюмы, созданные друзьями из института дизайна Род-Айленда и фирмы BuildGood (почему она не сшила костюмы в этом году?). Все эти радостные семьи из старого Бруклина жили жизнью, которую Клэр и Гас не смогли обеспечить своим детям.

Наверху Гас укладывал Вульфа спать. Все наладится. Дети ведь быстро восстанавливаются, разве нет? Или это ложь, которой родители успокаивают себя, избавляя от чувства вины и страха? Быть может, Вульф и Хейзел будут жить с этой травмой всю оставшуюся жизнь.

Она долистала ленту до конца, и уже намного позже, когда свет в спальне Вульфа погас и она выждала еще полчаса, чтобы убедиться, что сын (и, желательно, Гас) заснули максимально крепко, Клэр почувствовала, что тоже готова лечь спать.

Именно в тот миг, когда она начала подниматься по ступенькам, раздался оглушительный грохот.

Она бросилась в гостиную и обнаружила, что повсюду валяются осколки. Клэр едва верила собственным глазам. В окно влетел камень и разнес его. Кусок стекла еще торчал в раме, но большая часть разлетелась вдребезги.

Будто в трансе, Клэр отперла дверь веранды, включила свет и вышла осмотреть повреждения снаружи. На крыльце по-прежнему болтался магазинный призрак, постанывая и мерцая. Пенопластовые могильные плиты качались на ветру. Обернувшись, она увидела на двери самое ужасное, ненавистное и шокирующее послание, что когда-либо направляли в адрес ее семьи.