Клэр и Гас не спали уже двадцать шесть кошмарных часов, с тех пор как проснулись утром Хэллоуина. На ногах их держали тревога и адреналин. Дом заполнился незнакомцами. На рассвете, спустя несколько часов после брошенного камня и обнаружения свастики, Гас позвонил в полицию. Начальник Ларри Чейз прибыл вместе с двумя детективами, когда школьные автобусы, громыхая, уже двинулись мимо Ривер и Пайн-стрит в сторону начальной школы. Преступления на почве ненависти, в отличие от хищных директоров, воспринимались жителями Ривербурга весьма серьезно.

Они разрешили детям выспаться и пропустить школу. Чем дольше дети спят, тем дольше смогут не узнавать правду. Гас отправил сообщение Николь Хилл, и та выразила желание прийти. Кто-то сообщил Саре Абрахам, местной раби, и она тут же написала Клэр, что направляется к ним.

К восьми утра дом буквально кишел людьми. Чейз и полицейские возились у входа, делая фотографии и исследуя отпечатки пальцев. Николь Хилл и Гас совещались на тротуаре. Их соседка, пожилая дама, занесла букетик желтых цветов. Клэр и раби Абрахам сидели в кухне. Перед ними на тарелке лежали два нетронутых соленых бейгла, испеченные женой Сары. Для раввинов вообще нормально ходить по домам прихожан? Клэр понятия не имела.

Звуки происходящего, или, возможно, собственная совесть, вскоре привели в кухню и Вульфа в полосатой пижаме – сонного, опухшего от съеденных накануне сладостей.

– Что случилось? – спросил он. – Кто вы? Почему никто не разбудил меня в школу?

Вульф плохо переносил перемены; он любил рутину. Ему нужны были привычные ритуалы.

– Это раби Абрахам.

– Ах да. Ваша жена преподает иврит моей группе. А вы приходили на урок языка, – вспомнил Вульф.

– Каждую осень, накануне больших праздников, я рассказываю шестиклассникам о том, что значит быть евреем. Я считаю, детям важно знать об этом.

– Было неловко, – признался мальчик.

– Итак, Вульф. Произошло одно событие. Некрасивое. Барух ашем[28], ты и твоя семья в порядке, а в нашем городке полно хороших людей. Но иногда попадаются, – она пожала плечами и воздела руки, – не хорошие, и они совершают плохие поступки. – Раби Сара была примерно на десять лет моложе Клэр, но излучала мудрость, превосходящую ее возраст.

– Я все знаю про Хейзел.

– Но сейчас тут кое-что другое, – сказала Клэр.

– Что-то новое, неприятное? – уточнил Вульф, похоже, забывший свой продвинутый лексикон перед лицом странного утра. Он принялся отщипывать катышки шерсти от свитера Клэр и рисовать какого-то серийного убийцу в желтом блокноте, который мама специально ему подсунула.

Клэр никак не могла выдавить из себя новость о свастике. Оставалось надеяться, что раби поговорит с мальчиком, пока она жарит яйца и готовит тосты. (Странно, но Вульф терпеть не мог бейглы.)

– Новость грустная, – продолжила раби Абрахам. – Суть в том, что примерно раз в пару лет случается инцидент антисемитского характера. Например, однажды кто-то нарисовал свастику на большом камне напротив библиотеки Колледжа.

– Господи, – выдохнула Клэр.

Вульф замолчал. Должно быть, произошло что-то очень плохое, раз раби явилась лично.

– Ты там часто бываешь, Вульф? – спросила раби.

Мальчик не ответил. Вместо этого он начал ритмично дергать правой ногой под столом. Затем принялся методично разрывать рисунок, роняя клочки бумаги на пол.

– Знаю. Это ужасно. Я не утверждаю обратного. Но такое может случиться где угодно, – продолжала раби Абрахам. Так и есть, подумала Клэр, даже Бруклин – не исключение. Год назад свастика появилась в немецкой школе Луны, расположенной в бывшей синагоге.

– Между прочим, вы удивитесь, но проблема антисемитизма стоит здесь гораздо менее остро, чем в других местах.

– Правда? – усомнилась Клэр. Это звучало неправдоподобно.

– Почему никто не говорит мне, что произошло? – спросил Вульф.

– Разговор тяжелый, – начала Клэр, желая, чтобы раби вмешалась и освободила ее от ответственности, но Сара лишь серьезно кивнула. Клэр глубоко вздохнула. Каким бы способом она ни сообщила сыну, эта беседа в любом случае приятной не будет. – Прошлой ночью кто-то нарисовал свастику на нашей двери. Предположительно, это акт вандализма на Хэллоуин.

– Из-за Хейзел?

Казалось, Вульф вот-вот расплачется. Или закричит.

– Да, мы думаем, что поэтому.

– И потому, что мы евреи, – практически выкрикнул он.

– Наше еврейство – это просто… Я не знаю, как объяснить. Это предлог. Способ проявить ненависть и обвинить Хейзел в действиях директора. Это не настоящая причина.

– Я ненавижу это место, – твердо объявил Вульф. – Отказываюсь оставаться здесь еще хотя бы на один день.

Клэр посмотрела на сына. Похоже, он просто не способен справиться с очередным ужасающим событием. Стоило ему войти в состояние подобного отчаяния, пути назад уже не существовало. Но это не мешало ей пытаться переубедить его.

– Ты слышал, что сказала раби Абрахам: такое могло произойти где угодно.

– НЕПРАВДА! ТЫ ОБМАНЩИЦА. И Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ!

Сказав это, он рванул вверх по лестнице, громко хлопнув дверями и топоча босыми ногами, и оставил позади президента Колледжа и начальника полиции.

– Милый! – позвала вслед Клэр, слишком поздно. – Простите за поведение Вульфа, – извинилась она перед раби.

– Все нормально. Его чувства вполне закономерны, – прокомментировала Сара, заглядывая в телефон, чтобы дать Клэр минуту приватности. Вероятно, она видела и худшее. Клэр надеялась на это.

Послышался стук в кухонную дверь. Это явилась Полли и принесла поднос с кофе.

– Я вела занятие, когда увидела твое сообщение, – объяснила Полли, ставя цветы и кофе на стойку и обнимая Клэр. – У меня сейчас несколько часов свободны. Что тебе нужно? Чем помочь?

Ни Сара Абрахам, ни Полли не могли сделать ничего существенного. Зато могли поддержать разговор. А Клэр могла поплакать. Теплая кухня служила утешением. Клэр хотелось точно так же поддержать Вульфа. Справляться с неприятностями сестры – одно дело. Свастика на двери – совершенно другое. Что, если этот эпизод навсегда останется травмой детства? Спустя десять лет? Двадцать?

Полицейские разъехались. Президент Хилл, вероятно, вернулась на территорию кампуса. Гас, пребывающий, по мнению Клэр, в глубокой стадии отрицания и настаивающий, что белые националисты не выгонят его из города, исчез неизвестно куда. Сегодня меньше всего Клэр хотелось изображать видимость работы. Она отправилась в подвал, собрала одежду Вульфа из сушилки, отнесла корзину наверх и, негромко постучавшись, вошла к сыну в комнату и начала аккуратно складывать вещи.

Вульф спрятался под одеялом.

– Мамочка? – робко окликнул он.

– Да? – Сердце Клэр екнуло, услышав, что Вульф назвал ее, как в детстве.

– Я совершил плохой поступок. Очень, очень плохой. Ты будешь страшно злиться.

Клэр гадала, что еще могло пойти не так, мысленно перебирая возможные варианты крайне негативных происшествий. Курение электронных сигарет? Наркотики? Селфхарм? Буллинг? Секстинг? Все это показалось незначительным на фоне уже случившегося.

– Что бы там ни было, – сказала Клэр, – ничего страшного. Это не важно.

– Нет, ты ошибаешься, – возразил Вульф. – Это очень важно.

– Тебе за это ничего не будет. Обещаю.

Она постаралась настроиться на волну спокойствия, как советовал психотерапевт. Потребовались все остатки самоконтроля, чтобы сохранить рассудок, слушая признание Вульфа обо всем, что он утаил. Ведь в списке подростковых неприятностей Клэр не было пункта о секретной серии посланий с камнями, подбрасываемых на подъездную дорожку, о которых Вульф не счел нужным проинформировать родителей.

На оставшееся утро – и ближайшее будущее – Вульф получил неограниченный доступ к гаджетам. Видеоблоги, компьютерные игры, телевизор. Все, что пожелает. Клэр сварила еще одну чашечку кофе, уселась за кухонный стол и отправила Рамоне серию сообщений о Грейси, Вульфе, Гасе и Агате Уайт. И о свастике, и о письмах с угрозами, которые, согласно полицейским, раби и Николь Хилл, не обязательно являлись доказательством наличия реальной группы ненавистников в городке – скорее, делом рук одержимых сторонников Ричарда Уайта. Перечисляя эти события, она осознала всю тяжесть ситуации.

Рамона отреагировала мгновенно, что было для нее нетипично в рабочее время. Она написала всего два слова:

Вернись домой.

Я бы с радостью.

Так вернись.

Гас не согласен.

Вернись без него. Вместе с Хейзел и Вульфом. Втроем. Можешь поселиться в квартире на первом этаже, пока не найдете что-то получше. У меня как раз арендаторы съехали.

Мы не можем платить аренду плюс ипотеку.

Я не стану брать с тебя деньги!

Правда?

Безусловно. Ты в токсичной ситуации. Вам необходимо оттуда выбраться.

Гас наверняка откажется, Клэр прекрасно это понимала. Квартира внизу – крошечная плохо освещенная двушка. Независимо от проявлений ненависти, Гас сохранял работу и не хотел расставаться с детьми. Кроме того, Вульф учился в школе. Хейзел училась в школе. Возвращение посреди учебного года обернулось бы новым хаосом для обоих.

Однако, возможно, Рамона права? Обычно она оказывалась права.

Утром после Хэллоуина, в день, когда должна была быть отправлена Важная Заявка в Вассар, Хейзел проспала сигнал будильника в 4 часа утра.

Поскольку никто не потрудился ее разбудить, она заодно проспала и начало школьных занятий.

Проснувшись, она обнаружила, что учебный день почти закончился, разволновалась из-за позднего подъема и неуверенно спустилась вниз, ожидая увидеть пустой дом, но вместо этого заметила припаркованный полицейский автомобиль во дворе и выслушала осторожный рассказ мамы о брошенном через окно камне и обо всем остальном. После чего она отправилась в туалет на нижнем этаже, где ее вырвало, а потом провалилась в какое-то диссоциативное забытье, продлившееся два часа. Очнувшись, Хейзел съела пару кусочков банана и собралась с силами, чтобы заняться сочинением и подать заявку. Голова раскалывалась от сильной мигрени, сознание помутилось. Пятнадцать минут она колебалась, рассматривая возможность описать в заявке историю со свастикой. Заявление принималось до полуночи, технически у нее оставался запас времени. Но Хейзел не могла даже думать, не говоря уже о том, чтобы писать сочинение с нуля. Это было категорически невозможно.

Пришлось прибегнуть к первоначальному плану собрать что-то простое, не совсем позорное. Скрепя сердце, Хейзел скопировала сокращенную версию «лучшего фрагмента» из старой работы одиннадцатого класса о привилегированном положении белых.

Затем Хейзел снова легла спать.

Можно считать, что она провела во сне следующие шесть недель. По мере того, как ноябрьские утра становились серее, холоднее и унылее, Хейзел ездила на велосипеде в школу, каким-то чудом доживая до окончания занятий, возвращалась домой и вновь забивалась в кровать. Солнце садилось сначала в 17:00, затем в 16:30, а затем в 16:00. Оставалось лишь посещать занятия, поддерживать неуклонно скатывающиеся оценки и ожидать неизбежного решения Вассара. Некоторые послеобеденные часы проходили за перечитыванием романов – это было утешение и освобождение, поскольку Хейзел не открывала книг (если те не входили в программу) с самого первого учебного дня. Большую часть времени она бессмысленно листала снимки папарацци или до отупения смотрела сериалы, стараясь заглушить эмоции. Потом заболела по-настоящему, что дало ей неделю отдыха от занятий. Жизнь проходила мимо, Хейзел не могла вспомнить, откуда она черпала энергию для поддержания активности прежней, чрезмерно вовлеченной в происходящее, нью-йоркской версии самой себя.

Во всяком случае, проявления ненависти временно прекратились. Новые письма не появлялись на подъездной дорожке, тротуарах или входной двери. Группа соседей и студентов колледжа объединились, чтобы патрулировать Пайн-стрит. Разнообразные добровольцы с не менее разнообразными собаками оказались эффективной мерой – по крайней мере на тот момент. Или, возможно, плохие парни, как называл их братец, не выдержали ноябрьских заморозков.

День благодарения в Ривербурге оказался весьма тухлым. У Хейзел не было близких родственников ни со стороны матери, ни со стороны отца. Раньше отсутствие большой семьи казалось терпимым, ведь они сами были друг у друга, но еще они жили в Нью-Йорке, похожем на большую семью, и дело было не только в знакомых, но и в самом городе. В факте его существования. В постоянном движении, наблюдении за прохожими, случайно подслушанных чужих разговорах, метро и улицах.

Здесь, в Мэне, они остались одни. Потерялись. И родители начали странно общаться друг с другом. Они казались сожителями или коллегами, но никак не настоящей супружеской парой. Они больше не целовались на кухне. И хотя Хейзел считала банальным верить, что причиной их разногласий являлась ее персона, временами она ощущала – или думала, или опасалась, – что именно так и было.

Потом появились новости.

Выдвинуты новые обвинения против директора старшей школы Ривербург; жена Уайта подает на развод

Камилла Салливан, Riverburg Record

30 ноября

Новые обвинения в неподобающем сексуальном поведении возникли в деле Ричарда Уайта, директора старшей школы Ривербура, находящегося в неоплачиваемом отпуске. Согласно данным правоохранительных органов штата Вермонт, две бывшие ученицы, проходившие обучение у Уайта в период его работы учителем английского языка в Вермонте, выступили с официальными показаниями.

Ричард Уайт преподавал в школе Линкольн Хай, расположенной в Грин-Маунтинз, штат Вермонт. Одна из жертв утверждает, что вступила в половую связь с Уайтом приблизительно накануне выпуска. Вторая бывшая ученица передала полиции архив из сотен страниц писем, которые, по ее словам, написал Уайт, находясь в школе. В письмах, согласно отчету полиции, Уайт выражал свою любовь к девушке и упоминал их «табуированный роман». Девушке было шестнадцать, когда начали приходить первые письма, и она достигла 17-летнего возраста, когда состоялся их предполагаемый интимный контакт, утверждают представители правоохранительных органов.

Возраст согласия в штате Вермонт составляет 16 лет.

Хотя половая связь учителя с учащейся запрещена законом, подчеркнул Рой Ганнон из офиса шерифа округа Аддисон, прошедший период времени препятствует должному уголовному расследованию и возможным судебным искам.

Отдельно сообщается, что супруга Ричарда Уайта, Агата Уайт, подала прошение о расторжении брака в офис окружного секретаря в пятницу утром. Майкл Тейлор, адвокат Уайта, заявил газете Riverburg Record: «Никакой связи между заявлением супруги и предъявленными обвинениями нет. Речь о разводе велась уже некоторое время. Мой клиент и его супруга остаются близкими друзьями и заботливыми родителями общей дочери и просят уважать их частную жизнь в этот сложный период».

Агата Уайт отказалась комментировать ситуацию.

Несмотря на постоянное отрицание Ричардом Уайтом всех обвинений, расследование Riverburg Record выявило изменения в линии защиты. Изначально Уайт утверждал, что не предлагал секс учащимся, а обвиняющая его ученица сама проявила инициативу. В последние дни Уайт и адвокат Тейлор подчеркивают, что Уайт никогда не участвовал в принудительном сексе с учениками и не вступал в половой контакт с несовершеннолетними лицами, что является преступлениями, наказание за которые существенно суровее, чем за отношения с совершеннолетними.

Тейлор неоднократно подчеркнул возраст жертвы в последнем деле в Ривербурге, отмечая, что никакого физического контакта между клиентом и ученицей старшей школы Ривербурга не состоялось.

«Любые обвинения или утверждения, исходящие из другого штата, не должны влиять на рассмотрение обвинений в Мэне», – указал Тейлор.

Хейзел подспудно знала, что она не единственная жертва. Она догадывалась, что в старшей школе Ривербурга были и другие ученицы, которые, предположительно, не чувствовали возможности отказать. Сам Уайт прямым текстом сказал об этом, даже похвастался, что проделывал подобное ежегодно! Он сказал Хейзел. (И Эйприл назвала Уайта конченым явно неспроста.) Но жители городка, похоже, не думали о тех девушках. Признаться честно, и сама Хейзел особо не задумывалась о них.

Обвинения из Вермонта перевернули все. От самой мысли о тех мерзких письмах, содержащих «признания в любви», у нее мурашки бежали по коже. Перед глазами и на экране телефона предстало подтверждение, что ее случай был одним из многих.

Теперь никто не назовет ее лгуньей. Жители Ривербурга вынуждены были поверить ей. И это отчасти приносило облегчение. Облегчение, которое внезапно трансформировалось в чувство стыда. Хейзел испытывала вину за то, что словно радовалась наличию других пострадавших девушек. Девушек, превратившихся во взрослых женщин.

Через пару дней, когда Вульф отправил ссылку на новую статью о Ричарде Уайте, Хейзел почти проигнорировала ее. Если остальным было все равно, ей тоже незачем переживать. К тому же она была под кайфом.

УВОЛИЛИ, написал ей папа.

Сначала Хейзел подумала, что речь шла об увольнении отца. Из-за скандала с Косби. Затем мама ответила на групповую семейную рассылку целой кучей эмодзи с тортиками и праздничной атрибутикой, залив экран фейерверком конфетти.

Уайт – вот кого уволили, дошло до Хейзел. Щелкнув по ссылке, она прочитала подробности. Совет попечителей проголосовал за его отстранение большинством голосов, шесть против одного.

Отставка Уайта – событие значительное, убеждала себя Хейзел. Хотя, пожалуй, этим все и исчерпается. В плане наказания максимумом была статья 17-А уголовного кодекса штата Мэн «Официальное злоупотребление властью». Лицо признается виновным в официальном злоупотреблении полномочиями, если, являясь должностным лицом и действуя намеренно, совершает несанкционированные действия, выдаваемые за исполнение служебных обязанностей. Наказание за преступление категории E предусматривает тюремное заключение сроком до шести месяцев и штраф до тысячи долларов. Правонарушение классифицируется как проступок.

Проступок. Какая же хрень.

Именно поэтому Хейзел отказалась обращаться в полицию и подавать жалобу как потерпевшая. Даже если состоится суд, разбирательство сведется к противостоянию показаний сторон. Семья могла инициировать гражданский иск – привлечь Уайта непосредственно к возмещению ущерба, – но к тому моменту директор уже лишится зарплаты, накопив долги за юридические услуги, и вряд ли удастся взыскать с него что-либо существенное. Иск против системы образования возможен, но надеяться на получение компенсации от плохо финансируемого, убыточного школьного округа казалось абсурдным – к такому единогласному мнению пришли родители, обсудив все с Хейзел.

А на следующий день поступила еще одна новость: Уайт решил отказаться от лицензии педагога в штате Мэн. Взамен обвинения будут сняты.

Все закончилось. Но Хейзел не испытала ощущения восстановленной справедливости.

В назначенный декабрьский день, когда Вассар должен был огласить решения по ранним заявкам, Хейзел достала остатки марихуаны матери, свернула косяк и выкурила половину. В указанный час Хейзел обновила страницу сайта Вассара девять миллиардов раз.

Рассмотрение заявки отложено.