Той осенью у Гаса бесчисленное количество раз опускались руки. Он был готов все бросить, только непонятно, что именно. Семью? Конечно, нет. Может, Мэн? Запросто. Профессорскую должность? Господи, да. Он чуть ли не собрался в отставку. (А дальше что? Учиться на юриста в пятьдесят лет?) Но позволить себе подобные выходки Гас не мог. Ему нужно было кормить семью, обеспечивать образование двоим детям, его дочь пыталась прийти в себя после мерзкого директорского подката, его сын начал прирастать к дивану, а у жены буйным цветом цвел кризис среднего возраста. И ему до кучи надо было как-то выкарабкаться после собственного провала.

Так что вечером воскресенья, когда Гас предпочел бы сидеть дома и с наслаждением анализировать продукты качественного телевидения, он сидел в библиотеке Колледжа в читальном зале, где на столе стояло печенье и травяной чай, и ждал собрания своей литературной группы.

Президент Хилл, конечно, прикрывала его тыл, но это не значит, что она не давила на него требованиями наладить сложившееся в кампусе положение вещей. Единственное, до чего Гас додумался, – это учредить литературную группу. Он уже облажался со своей отсылкой к Косби, и теперь надо так выйти из ситуации, чтобы не «облажали» его. А литературный клуб предоставил бы ему возможность убедить студентов, что он на самом деле хороший профессор, просто допустил ошибку.

Сэм и Ноа, его студенты с курса по деконструкции Америки, и еще несколько человек рассаживались по местам. Пара ребят, которых он не узнал – то ли с его курса, то ли нет, – явились ровно в 19:00. Если бы они только знали, каким жуликом он себя регулярно чувствует. Для них-то Гас был чем-то вроде священного тотема – целым профессором свободных искусств. Штатным преподавателем, заведующим кафедрой, все дела. Эти детишки с самого детского сада рвали задницы, лишь бы только оказаться с ним в одном помещении. И вот поглядите: сидят тут, кое-кто практически истекает слюной в ожидании, что он уверенно проведет их через тернии и препоны тех непреодолимых дебрей, в которые за последние годы превратился свободный обмен идеями.

Но факт заключался в том, что Гас вовсе не был гением. Он был умен, бесспорно. Трудолюбив. Он вполне мог написать статью и виртуозно владел искусством понимания и толкования материала. Но ему не хватало четкости, скорости, продуктивности и масштабности мышления выдающегося академиста.

Он однажды произвел на свет одну замечательную идею и родил своего «Семейного человека», но на том и все. Он сдулся, не успев даже взлететь. Он был академическим чудом-однодневкой, прилежным лейтенантом на службе науки, но отнюдь не высококлассным генералом. И его просто убивала мысль о том, что его научный руководитель, настоящий бог американистики, видит его в таком плачевном и потерянном состоянии.

Гас налил ромашкового чаю и попытался собраться. Это была третья встреча группы, и на этой неделе они читали книгу Клэр Дедерер «Монстры: дилемма фаната», полную стремительного и веселого, как карусель, анализа, как реагировать на творчество мужчин типа Косби. Не пережить, а прожить – вот простая истина, которую и его жена повторяла детям, когда у них не задавался день.

Что удивило самого Гаса – с того самого первого воскресенья, когда начались собрания группы, да и во время хороших учебных дней, – это насколько ему нравилось преподавать. В Колледже академические группы были меньше, чем в Роки-Крик, где он читал лекции огромному безликому потоку студентов, и поэтому можно было позволить себе вести с аудиторией внятный и осмысленный сократовский диалог. В интеллектуальной неискушенности этих юных студентов была какая-то особая чистота, которой Гас не замечал прежде у более взрослых, требовательных и нервных аспирантов.

Да и обстановка не напрягала – надежные кирпичные строения, просторные столовые и удобные зоны отдыха, недавно отремонтированный спортзал и совсем новенький театр с актовым залом.

Когда ажиотаж вокруг его отмены начал стихать – то есть, сама петиция «Долой Гаса Блума» никуда не исчезла, но новые подписи под ней уже не появлялись, – Гасу нужно было сохранять бдительность. И как отцу, и как мужу, и как гражданину, выступающему против хищничества и эксплуатации. И как преподавателю.

Гас поднял вверх свой экземпляр «Монстров», словно занес аукционный молоток или поймал фрисби.

– А теперь, – сказал он, усаживаясь в стоящее в углу кожаное кресло, – приступим.

Утром в понедельник Хейзел сидела на своем обычном месте в классе мистера Миллера. Ее любимый предмет, литература, был совершенно испоганен ненавистным учителем, что стало последней каплей в этом ужасном году. Но сегодня класс завершал поэтический блок, делясь своими оригинальными сочинениями. Поскольку Хейзел хотелось стать писателем, она чувствовала, что должна написать что-то ошеломительное, но поэзия, если честно, не была ее сильной стороной. Может, она просто мертва внутри. Или, может быть, дело в том, что она никогда не влюблялась? Поэты же вроде в основном пишут о любви.

Миллер шикнул на учеников и первой вызвал Миру. Разумеется, ее стихотворение оказалось классным – как и все, что она делала. Оно было забавным, самоироничным, изящным и трогательным. Эта девчонка вообще хоть когда-нибудь спала? Не желая отставать, вторым вызвался читать Алекс. Его стих был унылым. Тупым, но рифмованным – что как-то даже чересчур восхитило мистера Вудса, но совершенно не впечатлило Хейзел.

Эйприл взглянула на Хейзел. Между девочками возникло своеобразное взаимопонимание: обе они плавали в математике и предпочитали литературу, и обе винили Миллера в том, что он испортил потенциально лучший предмет этого учебного года.

Ученики друг за другом читали свои стихи. Часы над дверью медленно и громко отсчитывали минуты. По качеству текста никто и близко не подошел к сочинению Миры. В основном стишки были вялыми и безыдейными. Никто особо и не старался.

– Эйприл? Хейзел? – Миллер заглянул в журнал. – Остались только вы. Читайте свои творения, и мы закругляемся и расходимся.

И что Хейзел было делать? Импровизировать? Или достать свой позорный черновик паршивого стихотворения? Она игнорировала Миллера и при этом вся мысленно тряслась в панике, когда Эйприл подала голос:

– Я думаю, что нам не обязательно читать перед всем классом, – заявила она, дергая завязки толстовки.

– Не обязательно? – переспросил Миллер из-за стола. – Это ваше домашнее задание. Если не хотите выполнять домашние задания, не записывайтесь на курс литературы и композиции.

– Поэзия – это другое, – парировала Эйприл. – Поэзию невозможно выдавливать из себя силой по первому требованию. Поэзия – это чувства. А вы пытаетесь навязать систему оценок нашему творческому мышлению.

– Да, и в данный момент я подумываю поставить тебе оценку «ноль», – сказал Миллер.

Эйприл схватила рюкзак.

– Мистер Миллер, я прошу прощения, но у меня, кажется, месячные начались. Можно я схожу в медкабинет?

Миллер покачал головой, и эту же секунду прозвенел звонок.

– На этом, друзья, блок поэзии окончен, – подытожил он. – К следующему уроку читаем «Алый знак доблести», первые две главы.

Хейзел догнала Эйприл уже в холле.

– Спасибо, – сказала она. – Ты меня прямо спасла.

– Да я себя спасала, – ответила Эйприл. – Не собираюсь я зачитывать свои сокровенные мысли всяким утыркам вроде Миллера.

– Быстро соображаешь. Он как услышал про месячные, сразу заткнулся, – заметила Хейзел. – Не будет же он проверять.

– Знаешь, что самое смешное? – спросила Эйприл. – Что они и вправду, кажется, начались. Он меня просто выбил из колеи.

Хейзел вдруг вспомнила, как у нее началось кровотечение в первый день учебы. У нее в сумке лежал тампон, а из-за Уайта боль в животе становилась все сильнее. Она было решилась сказать хоть что-то, доверить Эйприл события последних двух месяцев, – или хотя бы попросить у нее номер телефона, чтобы в случае чего списываться по поводу домашки и школьных дел, – но тут прозвенел звонок, и Эйприл рванула на следующий урок.

Когда Хейзел вернулась домой, мама как раз разгружала стиралку в кухне. Постоянное одиночество вконец задолбало Хейзел, и она была уверена, что у ее мамы все то же самое. Однако обе они понятия не имели, что с этим делать.

– Почему ты не в студии? – спросила она маму.

– О. Ну спасибо. И тебе привет. А как прошел твой день?

– Ну я же не в этом смысле, – смутилась Хейзел.

– Неужели? – Клэр убрала на полку полотенца и салфетки и принялась вынимать посуду из посудомоечной машины.

– Просто тебе же нравилась твоя работа, – снова попыталась Хейзел. – А теперь ты какая-то… грустная, что ли. Может, тебе станет легче, если ты будешь работать чуть больше?

– Да я не грустная. Я вынашиваю. Жду.

– Чего ждешь? – спросила Хейзел.

– Вдохновения, наверное. Творчество требует времени.

– Сколько именно? – спросила Хейзел.

– Хороший вопрос, – пожала плечами Клэр.

– Честно, такое впечатление, что у тебя депрессия, – сказала Хейзел. – Тебе бы пройти диагностический тест, их много онлайн.

– Ну, допустим, депрессия, – согласилась Клэр. – И что с того? В смысле, что-то чувствовать – это нормально, разве нет? Я тоже могу что-то переживать. Мир вокруг тебя одной не вертится.

– Воу, вот это ты дала, – отозвалась Хейзел. – Прямо удар ниже пояса.

– Прости, – сказала Клэр. – Я перегнула. Это моя мама могла выдать что-то подобное.

– Ты хоть иногда скучаешь по родителям? – спросила Хейзел. Она задала опасный вопрос. Мама готова была говорить практически о чем угодно, но крайне редко – о своем детстве. Раньше Хейзел осуждала маму за то, что она не познакомила детей с бабушкой и дедушкой, но став старше, приняла этот факт просто как семейную особенность, как идиосинкразию, склонность к которой передается по наследству.

– Да нет, не сказала бы, – ответила Клэр. – Разве что изредка. В День благодарения или в еврейские праздники.

– Почему? По праздникам у вас все было хорошо?

– Нет, детка. Хорошо не было… Трудно объяснить.

Клэр и Хейзел минутку помолчали.

Клэр, как и Гас, была единственным ребенком в семье. Она росла в маленьком провинциальном городке, а ее родители, оба – школьные учителя, со стороны казались вполне нормальными людьми. Дома же, за закрытыми дверями, отец пил, выходил из себя, швырялся вещами и оскорблял дочь. Бил ее. А мать хладнокровно оправдывала его раз за разом. В итоге Клэр сосредоточилась на учебе и друзьях и практически не вылезала из художественной мастерской, торча там по вечерам в будни и все выходные. Встретив Гаса, она фактически оборвала общение с родителями – сперва болезненно и постепенно, потом окончательно.

– Могло бы быть и хуже, – наконец заговорила Клэр. – Зато у меня есть ты. И Вульф. И ваш папа.

– Тогда откуда у тебя депрессия? – спросила Хейзел.

– Не знаю. Если честно, я очень за тебя переживаю. Ну и заодно переосмысливаю кое-что свое.

– Обо мне можешь не переживать, – заверила ее Хейзел. Только вот вышло не очень убедительно.