Хейзел была не в порядке. Она давно должна была ответить на сообщения Луне. Которая переживала, которая позволила бы ей писать, жаловаться и рыдать в жилетку каждый божий день после школы, если бы Хейзел не стала отмораживаться от общения. Ей бы стоило и с Эйприл поговорить – тогда, в библиотеке, между уроками, когда Эйприл спрашивала о Нью-Йорке, о прежней школе, – а не вести себя так, будто Хейзел и двух слов связать не может. Подружиться с кем-нибудь. Наверное, не мешало бы позвонить и психологу из Колледжа. Или установить себе какое-нибудь приложение для медитаций. Или завести дневник. Или сделать хоть что-то, чтобы справиться с неизбежным чувством, нарастающим внутри. Но она не стала.

В те первые дни, когда она жила в онемении после происшествия, после того как Детектив Вульф рассказал ей о надписи на асфальте, после всего, она еще кое-как могла внушить себе, что ничего особенного не случилось. Обдурить себя саму, притворяясь, что все в порядке. Но уже к третьей неделе она либо находилась в школе, либо валялась в постели, без вариантов. Она-то росла с убеждением, что высокая успеваемость и активное участие во внеурочных занятиях гарантируют некий базовый уровень личностной самореализации. Что все ее высшие баллы, клубы, весь ее перфекционизм приведут к чему-то настоящему, существенному. К чему-то, похожему на счастье, возможно? К чему-то, что оправдает все это дерьмо? Примерно так мыслил Вульф, считая, что если он закончит с отличием каждую четверть с шестого класса по двенадцатый, то его возьмут в кинематографическую школу в Лос-Анджелесе, а то и прямо в Гарвард или еще бог знает куда, и это заполнит дыру в его душе. Как инфантильно! Как наивно! Как пафосно! Только вот Хейзел в некотором роде рассуждала так же. Она не то чтобы искренне верила, что достижения сделают ее счастливым человеком, но была убеждена, что верно обратное – то есть, что отсутствие таких достижений ведет прямиком к несчастью. Как будто бы, если она не добьется в жизни чего-то особенного, то лучше бы вообще не появлялась на свет. Самое странное, что Хейзел больше не заботили (во всяком случае, не в привычном смысле, на грани одержимости) ее долгосрочные перспективы. Каждый раз, когда она выбиралась за пределы кровати и комнаты, ей казалось, что она взбирается на Гималаи без снаряжения и страховки. Как будто выполняет изматывающую задачу, итог у которой возможен только один: гибель.

Она больше не хотела стараться. Она хотела, чтобы ее оставили в покое.

Последовав совету президента Хилл, Хейзел обратилась в полицию Ривербурга. К ней домой за показаниями явилась женщина-детектив. Хейзел подробно рассказала обо всем, что происходило в кабинете директора, а когда детектив стала требовать подробностей, девушку буквально затрясло от страха и неуверенности в себе. Ее выбили из колеи не слова детектива, а сам факт, что все приобретает более официальный статус. Спустя некоторое время – двадцать минут? тридцать? десять? – Хейзел не выдержала и попросила остановиться. Хоть долго длился опрос, хоть нет, но это было ужасно, и ей хотелось поскорее о нем забыть и никогда не вспоминать.

Хейзел не собиралась ни встречаться с прокурором, ни вообще участвовать в уголовном расследовании – и уж тем более давать в суде показания против Уайта. С чего бы? Ей и так уже казалось, что суд идет.

К концу октября депрессия накрыла ее с головой. Это была та депрессия, при которой умыться было так же сложно, как вынести мусор, а принять душ вообще казалось невыполнимой задачей. Та депрессия, из-за которой ей стало совершенно наплевать на какие бы то ни было дальнейшие достижения. Та депрессия, из-за которой она ударилась в идиотский девчачий подростковый селфхарм. Правда, она себя не резала, ничего такого. Она, скорее, себя вырезала из реальности. Мысленно. Словами.

Онадураонауродинаонажирнаяниктоникогдаеенеполюбитонанеудачницаиполныйлузер

Каждое утро по будням ее папа поднимался на третий этаж с кружкой кофе, нарочито жизнерадостно отдергивал занавески и желал дочери доброго утра. Как будто ее жизнь не кончена. Если она отказывалась вставать, он применял прием «я тебя очень сильно люблю, а теперь давай, возьми себя в руки» и пытался сравнить их ситуации. Если он смог выдержать напалм культуры отмены в кампусе, значит, и она сможет выдержать сексизм провинциальной Америки. Потому что это ему еще жить и жить в Ривербурге, мрачно посмеивался он, прихлебывая эспрессо.

О, ну конечно. Да ни в какое сравнение не идет его непыльная работенка среди потихоньку бурлящих говн Колледжа и ее ежедневное перемалывание в фарш в этой общеобразовательной мясорубке под названием старшая школа Ривербурга.

Потому что школа превратилась в балаган: статьи о случившемся выходили в Riverburg Record почти каждый день. Стены туалета были исписаны предположениями, кто же все-таки заявил на Уайта, и Хейзел лидировала среди кандидатов. Некоторые ученики проявляли пассивную агрессию, некоторые всего лишь исподтишка грубили, но большинство, особенно девчонки, попросту старались держаться от нее подальше, словно она могла их чем-то заразить.

По правде говоря, не все в Ривербурге выступали против Хейзел. Одна и та же группка учеников переходила вместе из класса в класс и уже так насмотрелась на нее, что ощущение новизны поутихло. Некоторые из ребят были настроены против Уайта и ясно давали понять, что хотя бы идеологически приняли сторону Хейзел. Кое-кто был даже в целом ничего. Тот же Алекс Эндрюс мог бы тоже считаться более-менее нормальным – если бы поубавил градус своего сарказма или хотя бы проявлял его к месту. Может, он имел на нее какие-то виды? Но у него не было шансов: Хейзел зареклась связываться с парнями. Мира Шарма, у которой весь ноутбук был облеплен стикерами с разными инди-группами, пригласила Хейзел в учебный клуб. Хейзел пошла, потому что ее заставила мама, которая теперь лечилась у матери Миры и очень радовалась этому приглашению, но в итоге в клубе их осталось всего трое: Хейзел, Мира и Алекс. Вечер они провели в столовой в доме семьи Шарма, смущаясь и уткнувшись в телефоны вместо учебников.

Эйприл же была другой. Они мало разговаривали, но вместе проводили окно между уроками в библиотеке, сидя по разные стороны большого овального стола и занимаясь каждая своим делом, время от времени обсуждая домашку или грядущую контрольную. Эйприл была клевая, – добрая душа, как сказала бы Рамона, мать Луны, – а еще Эйприл прилагала усилия, хотя Хейзел в ответ вела себя странно. Но Хейзел также понимала, что сильнее всего Эйприл хотела поговорить о Уайте, а ей касаться этой темы во время уроков хотелось меньше всего. Да и в любой другой момент. Лучше уж остаться совсем без друзей или сгореть заживо.

В целом в школе царило настроение про-уайтовское и от умеренного до средне-антихейзеловского. Так странно – раньше Хейзел даже любила школу. Она вспоминала Нью-Йорк – как ходила по школьным коридорам с полной сумкой книг на плече, такая невинно амбициозная, такая типичная старательная хорошистка из Бруклина, мечтающая влиться в ряды творческой интеллигенции.

Учителя относились к ней по-разному. Несколько человек обращались как с обычной ученицей, строго по делу, без симпатии, но и без неприязни. Некоторые – мисс Хардинг, которая вела экологию, и миссис Маркетт, учительница обществоведения – были откровенно добры к ней. Однако учитель английской литературы, мистер Миллер, по-настоящему – и это не преувеличение – ненавидел и ее, и еще больше – ее сочинения. Она использовала неполные предложения, она начинала фразы с «и». Она нарушала правила, не заслужив права на это. За короткий курс по творческому письму, где они работали над малой прозой, он поставил ей четыре с минусом. Она никогда в жизни не получала четверки с минусом по английскому. Чувство, которое он вызывал в ней на уроках, – будто она глупая, бездарная, жалкая и совершенно никчемная – было почему-то почти так же ужасно, как то, что заставлял ее чувствовать Уайт. Почти так же ужасно, как она заставляла чувствовать себя сама.

[■■■■■]

Хейзел постоянно откладывала работу над вступительным эссе для колледжа. Она так-то помнила, что дедлайн – первого ноября. Она вовсе не забыла о том, что в Вассар можно подать раннюю заявку на поступление. И говоря, что ей плевать на будущее, она кривила душой. Ей было не плевать. Она думала об этом ежедневно, ежесекундно, и прокрастинировала не потому, что беспокоилась слишком мало, а потому, что слишком сильно. Она до цифровых дыр проглядела сайт Вассара. У нее даже появилась целая подборка фильмов и сериалов, снятых на территории этого колледжа («Маппеты завоевывают Манхэттен», «Милая Фрэнсис», «Сексуальная жизнь студенток»). Она даже прочла «Группу», роман Мэри Маккарти 1963 года о восьми выпускницах Вассара.

В прошлом году Хейзел дважды посещала кампус. В первый раз они ездили всей семьей, в самый разгар осеннего листопада. Они оставили Вульфа в городе с Рамоной, а сами отправились в дом выпускников на общее ознакомительное собрание, экскурсию по колледжу и другие официальные мероприятия, рассчитанные в первую очередь на родителей. Позже той весной Хейзел разрешили съездить одной – она добралась на поезде и ночевала на полу в комнате у подруги, в общежитии. Вассар был сплошь шпили, башни, ворота, пруд и шекспировский сад, а по старинным стенам полз самый настоящий плющ. Библиотека казалась волшебным замком, полным стеллажей и читальных залов, где за огромными прямоугольными столами тихо работали студенты, обложившись книгами и щелкая по клавишам открытых ноутбуков. В студенческом центре висели постеры о протестах, маршах, бойкотах и взаимопомощи. Мир был в огне, а здесь можно было понять, что делать. И именно это, по мнению Хейзел, и должно было ее занимать: книги, изменение мира и любовь. А не какой-то омерзительный директор Уайт.

Она вспоминала, как после бессонной ночи бродила воскресным утром по кампусу, похмельная, объевшаяся бейглов, с мыслью, что она вполне должна устроить членов приемной комиссии. А потом ее накрыла тревога по поводу учебы и ее не самых идеальных оценок. Нет, она не поступит. А если даже и поступит каким-то чудом, то родители ни за что не смогут оплатить колледж. Ей придется брать студенческий займ на грабительских условиях, и в итоге она до девяноста двух лет будет снимать жилье с друзьями.

В рамках хитроумной игры в родительскую власть они искренне поверили Хейзел, когда она умоляла больше не донимать ее насчет вступительного эссе. Она убедила их, что если однажды собирается стать писателем, то должна справляться сама и нести ответственность за соблюдение сроков.

Но теперь, когда настало время действовать, Хейзел зажало. Как рассказать о себе в нескольких сотнях слов? Поскольку она подавала документы на факультет английской литературы, эссе должно было быть идеальным. А она вообще ни слова не могла выдавить.

Мистер Миллер, людоед, преподающий литературу, был прав. Она – бездарь, юная дилетантка, которой совершенно нечего предложить литературному миру и которой в лучшем случае после колледжа светит устроиться онлайн в какую-нибудь финансовую пирамиду. Хейзел была уверена, что растеряла даже зачатки таланта, если те у нее вообще были. И вряд ли ей удастся так прокачать недра своей психики и воображения, чтобы слепить из своего жизненного опыта, мыслей и чувств идеальное эссе, которое не стыдно было бы скормить приемной комиссии.

Да и хрен бы с ним, говорила она, сдаваясь, каждый вечер, после ужина и домашки, перед сном. Она подзывала Пикла, брала свежий косяк и шла на улицу. То, что прежде казалось таким важным – то есть, будущее – теперь не имело значения. По утрам она обещала себе заняться эссе после уроков, а по вечерам откладывала это занятие до следующего дня. Настал четверг, срок подачи эссе истекал в следующую пятницу. У нее на все про все оставался один уикенд.

А тем временем ее брат превратил диван в гостиной в собственный наблюдательный пункт, откуда следил за ростом авторитаризма по всему миру и за новостями о Уайте и Хейзел. Он постоянно отправлял сестре ссылки на газетные статьи, будто бы она сама их не читала, как ежедневный гороскоп. Именно поэтому она не придала особого значения, когда Вульф сбросил ей очередную ссылку с вопросом «видела?». Может, там что-то про папу? Ей было вообще все равно, пусть даже студенты присобачили к фотке ее отца красный перчик, потому что он очень уж горяч, так что она не стала смотреть, что брат ей прислал.

Но она напряглась, когда Вульф прошествовал из гостиной в мансарду. Он не взбирался по этой лестнице без веской причины. Брат взял телефон Хейзел, кликнул на магазин приложений, ввел код семейной подписки и вернул телефон сестре. Смотри, велел он и открыл «МыТут». Ричард Уайт был в топе абсолютно всех публикаций в их округе. Очень часто упоминали и Хейзел. Она листала пост за постом и постепенно сдавалась.

Мне полная жопа, раз за разом мысленно повторяла она, скролля страницу.

Так что нет, Хейзел была не в порядке.

– Я подумал, что ты должна быть в курсе. Ну, раз остальные все знают. Злишься?

– Спасибо, Вульфи. Злюсь, но не на тебя. А сейчас уйди из моей комнаты, окей?

После того, как она несколько недель старательно отстранялась от соцсетей и выложенных там реакций на случившееся, Хейзел решилась прочитать каждый грязный пост, каждый текстовый высер, посвященный ей. Она больше не желала быть умненькой, хорошей или прилежной. Она хотела вдохнуть весь яд комментов, как будто передозировка этим ядом обеспечит ей иммунитет. До глубокой ночи она читала и читала, а когда наутро отец пришел будить ее и включил свет в комнате, она наотрез отказалась идти в школу.