В отличие от остальных членов своей семьи, Вульф был намерен взять быка за рога и жить собственной жизнью. У него было относительно безопасное обеденное место за популярным столом и главная роль в школьном спектакле. У него появился телефон, и он постепенно выпрашивал игровой ноутбук в качестве подарка на день рождения. Учитель математики ставил дополнительные хорошие оценки за досрочную сдачу письменных заданий, и Вульф вовсю этим пользовался. Он не то чтобы обрел счастье. Быть нормальным ребенком стоило больших трудов. А попасть в лучи софитов и получить главную роль в постановке – это вообще многотонный груз. Средняя школа – особенно для нового ученика – была той еще нагрузкой.

Однако иногда, по понедельникам, Вульф шел в школу чуть ли не с облегчением. Ему хотелось наконец занимать мысли только своими делами. Потому что его уже тошнило от бесконечных размышлений о сестре и директоре Уайте. Его тошнило от необходимости притворяться, что он не видел надписи на асфальте. (Можно подумать, он не слышал, как мама все утро орала, и не видел в окно, как родители отмывали тротуар.) Его тошнило от необходимости постоянно отслеживать все те ВЕЩИ, КОТОРЫЕ ВУЛЬФУ ЗНАТЬ НЕ ПОЛОЖЕНО.

Можно подумать, он и газету не читал.

Можно подумать, это не он нашел ту злобную записку!

Можно подумать, это не он, Вульф, был во всем виноват. Потому что именно из-за его тупого доноса через «Не молчи» директора отстранили от работы без выходного пособия и теперь, видимо, посадят. Это же хорошо? Но как бы то ни было, Вульф не хотел нести ответственность ни за что из вышеупомянутого.

А более всего, помимо тревоги за сестру, его тошнило от того, что родители носятся с Хейзел как с самой важной персоной в мире только потому, что у нее дерьмово прошел первый учебный день.

Первого октября, несколько недель спустя, пара детей уже стояли на сцене, когда Вульф вбежал в зал, немного опаздывая к началу репетиции «Паутины Шарлотты» и предварительно в панике запихнув учебники и рассыпающиеся папки в шкафчик. Юные актеры разогревались под руководством худрука, мистера Вудса. На этот раз в ход вроде бы пошла йога. Обычно перед началом репетиции Вудс показывал им какой-нибудь новый прибабахнутый способ «снять зажим»: импровизацию, театральные игры, караоке, расслабляющие упражнения. Сегодня они в буквальном смысле снимали зажим растяжкой.

– Вульф, присоединяйся, – сказал худрук, заметив своего звездного поросеночка. – Мы приветствуем солнце.

Вульф однозначно относил йогу к тем идиотским раздражающим вещам, которые нравились его маме.

– Вульф, подожди, – вмешалась вдруг Грейси, замерев в полунаклоне. – Надо поговорить. – Она спрыгнула со сцены. Ему показалось, что она на него зла. Причем сильно. Вульф прокрутил в памяти предыдущие события дня, прикидывая, где накосячил. Ничего на ум не шло.

– Можно? – спросила она мистера Вудса.

– А подождать никак? Ты же знаешь, что правильный разогрев задает тон всей репетиции. – Но девочка отрицательно покачала головой. Мистер Вудс явно скептически воспринял указание на срочность разговора, но отпустил ребят поговорить, кивнув в сторону стульев. – Из зала только не выходите.

Грейси опять была в своих шортах на лямках – правда, надела их сверху легинсов, поскольку похолодало, – высоких кедах разного цвета (явно не случайно), и повязанной на шее красной банданой. Такая идеальная девочка. Такая грозная. К тому же, ростом она была значительно выше Вульфа, и ему приходилось все время вытягивать шею, что в прямом смысле мешало их дружбе. Грейси проводила его к заднему ряду.

– Короче, дело такое: моя мама решила, что мне нельзя играть с тобой в одном спектакле, а поскольку мне очень нужно выступать, то тебе придется уйти, – слитно и невыразительно протараторила она, будто заучила эту реплику заранее.

– Не понял, что? – Вульф хотел, чтобы она повторила помедленнее. – Но я же должен играть в спектакле. Я Уилбур!

– Вульф, я все знаю.

– Что знаешь?

– Вульф. Прекрати.

– Да что?

– Ты же все знал, правда? – сказала Грейси.

– Что знал?

Казалось, что она сейчас или заплачет, или выругается. Или и то, и другое.

– Про моего папу. Про мою семью. Ты небось с самого начала знал.

Вульф принялся теребить потрескавшиеся губы, гадая, отпираться или лучше не надо.

– Думаешь, я дура? – напирала Грейси.

– Нет, конечно.

– Ты знаешь, кто мой папа?

– Не сказал бы. – Он не был до конца уверен. Знал только фамилию. Никаких достоверных подтверждений.

Может, подсознательно он и знал. Догадывался. Грейси как-то раз выбежала в слезах с репетиции, и один раз – с хора. В школе перешептывались. Но он решил не докапываться до истины. Он же не Шерлок Холмс. Он не хотел терять друга.

– Не ври.

– Я же новенький, забыла?

– Он директор. Старшей школы. Твоя сестра добивается, чтобы папу уволили.

Технически это была неправда. Хейзел никак не могла повлиять на увольнение отца Грейси. Школьный совет сам решал, что делать с Уайтом.

– Последние две недели папа ночует в летнем домике, его мама туда отправила. – Грейс сердито зыркала на Вульфа, скрестив на груди руки. Ребята на сцене закончили йогу и теперь собирались в некую композицию, изображавшую механизм. Каждый ребенок был новой частью этого механизма, и издаваемый ими гул становился громче с каждым следующим участником. Грейси и Вульф незаметно выскользнули через заднюю дверь и теперь стояли в холле школы.

– Ладно. Хорошо, – сказал он. – Кое-что я знаю. – Он совершенно не умел хранить секреты. Категорически. – Только никому не говори. И даже родителям. Поклянись, что не скажешь.

Грейси кивнула.

– Моя сестра – та самая девушка, с которой твой отец заперся в кабинете.

– Именно. В этом все и дело. Ты вообще, что ли, меня не слушаешь? Мне поэтому и нельзя играть с тобой в одном спектакле.

– Это не все. – Вульф терял самообладание перед гневом и болью Грейси. Он не мог ничего от нее скрыть. Его искренность, склонность к правде были врожденными. Или точнее – вросшими? Как ноготь на пальце ноги.

– Что? Я слушаю. – Как же она злилась. Это было невыносимо.

– Это я написал жалобу на твоего отца. Это не Хейзел. Ясно?! – Вульф сдавал позиции.

– Что?

– Помнишь про приложение «Не молчи»? В первый день нам о нем на собрании рассказывали.

– Да как так-то? Как ты мог? – Теперь Грейси чуть не плакала. – Как ты мог так со мной поступить? Как ты мог разрушить мою жизнь?

– Я не знал, что это скажется на тебе! Я не знал, что он твой отец. Клянусь. – Вульф не мог смотреть ей в глаза. Он комкал в руках смятый пакетик от картофельных чипсов, который подобрал с пола. – Это было глупо с моей стороны, – добавил он. И правда – глупо. – Если бы я мог вернуть все назад, поверь, я бы сделал это.

– Ты хоть осознаешь, насколько все серьезно? Мой папа может остаться без работы. Мне, может, придется переехать. Мама заговорила о разводе. Папа может сесть в тюрьму, Вульф. Ты это понимаешь? Моя жизнь РУШИТСЯ. И ты мне сейчас сообщаешь, что все это из-за тебя? Из-за твоего тупого длинного языка?

Вульфу хотелось напомнить Грейси, что все не из-за него. Эту последовательность событий собственноручно запустил ее отец, а не Хейзел, и тем более – несмотря на проснувшееся теперь чувство вины – не он, Вульф. Если ты стал свидетелем убийства и вызвал полицию, совершил ли ты преступление? В метро постоянно крутят социальную рекламу, призывающую сообщать властям о сомнительных происшествиях. Он поступил так, как поступил бы любой сознательный гражданин. Или должен был бы поступить.

Но он не собирался убеждать Грейси возненавидеть родного отца. Это как если бы Вульф подписал студенческую петицию за увольнение собственного папы. Иногда речь идет не о правых и виноватых – потому что ты просто встаешь на сторону человека, которого любишь. При любых обстоятельствах. Грейси могла бы во всем винить Вульфа и Хейзел. Она даже должна была бы это делать. Потому что поступи она наоборот, поверив Хейзел, это бы означало принять тот факт, что ее отец – ужасный человек.

– Грейси, мне правда очень жаль. – Ему хотелось обратить время вспять. А еще лучше – оказаться в параллельной вселенной, где она – Шарлотта, он – Уил-бур, и до конца дней им суждено оставаться лучшими друзьями. – Я прошу прощения.

– Прощения? – Его слова почему-то рассердили Грейси еще сильнее. – Ты просишь прощения???

– Да! Я сожалею о том, что сделал. Мне очень жаль, что все это происходит. И с тобой, и с моей сестрой. – Чистосердечное извинение срабатывало с членами его семьи девяносто девять раз из ста.

– Да плевать мне на твои чувства, Вульф, понял? И на тебя самого плевать. И ты уж прости, но на твою сестру – тоже. Прости, что я такая эгоистка!

Вульф прежде не видел Грейси с этой стороны.

– Папа говорит, что твоя сестра врет. И я ему верю. Если бы ты со своей дебильной семьей сюда не переехал, у моей семьи все было бы в порядке!

– Если б я только мог вернуть все как было, – сказал Вульф.

– Ты больше не должен ходить в театральный кружок. Тебе нельзя играть Уилбура.

– Пожалуйста, не надо.

– Я не могу играть Шарлотту, если ты будешь Уил-буром. Мне родители не разрешают. А если ты не уйдешь, придется уйти мне. – Грейси крепко намотала на кулак косичку. – И другие ребята из кружка будут недовольны. Потому что они мои друзья.

Вульф был готов сделать что угодно, лишь бы Грейси стало лучше. Лишь бы она перестала его ненавидеть. Но она была так жестока. А роль Уилбура была главной, давала шанс.

– Да, и еще кое-что, – сказала Грейси. – Я больше никогда в жизни не хочу с тобой разговаривать.

Вульф был готов умереть от стыда и боли прямо там.

В дверях репетиционного зала появился мистер Вудс, постучал пальцем по несуществующим часам на запястье и жестом поманил их. Неожиданно резко окликнул:

– Вульф!

Все. Проехали. Он не сможет играть на одной сцене с партнершей, которая терпеть его не может и будет месяцами игнорировать. Это была территория Грейси. Ее школа. Ее город. Он понимал, что ему не рады.

– Ладно, – сказал Вульф. Он теперь тоже разозлился. – К черту твой тупой спектакль. Твоя взяла. Я сваливаю.

Весь этот народ из драмкружка его бесил. Роль поросенка – это вообще деградация. К тому же, свиньи еще и не кошерные.

Мистер Вудс, конечно, расстроился, но ему и не нужен был актер, который не желает играть свою роль. Он отдал ее мальчонке, которого изначально взяли на роль Гуся, – надежному, но вялому актеру, к тому же, самому популярному восьмикласснику месяца. Родители Вульфа перешли из состояния «обеспокоены» к «крайне встревожены» такими переменами, но физически не могли заставить сына вернуться в театр. Они-то не знали, что роль Шарлотты досталась дочери директора. Хейзел помнила Грейси по занятиям в бассейне, но Вульф не говорил сестре, что им достались главные роли (это был еще один секрет). Хейзел приписала решение брата страху сцены или паническим атакам – чему-то такому.

На хоре Грейси даже не смотрела на Вульфа. Чтобы избежать публичного унижения – то есть, полного игнора во время обеда за ее столом – Вульф сел на другом конце столовой, за стол директора младшей школы, где сидели доходяги, которым никто, кроме собственно директора, не был готов составить компанию. Вульф официально остался без друзей. На уроке английского во время группового обсуждения ему пришлось работать в паре с учителем. А в автобусе соседские мальчики-скрипачи вообще делали вид, что его не существует.

Вскоре мама начала забирать его из школы на машине – он убедил ее, что от долгого петляния в автобусе по улицам его укачивает. Мама сразу везла его домой. Идти больше было некуда, и Вульфа это устраивало. Чем быстрее можно было растянуться на диване с телефоном в руках, тем лучше.

Примерно в то же время он начал читать «Атлант расправил плечи», потому что играть до тех пор, пока кровь из глаз не пойдет, ему не разрешали, а это была единственная книга в книжном магазине Ривербурга, которую мама ни за что не хотела ему покупать. И не важно, что в ней миллион страниц. И что сюжет казался слишком запутанным. Как только он впервые взял в руки эту огромную книжищу и увидел реакцию мамы на его желание ее прочесть, в мире не осталось ни одной другой книги, которая могла бы удовлетворить его любопытство.

Вульф читал ее запоем. Он влюбился (чуть ли не до невротической одержимости) даже не в слог и персонажей, а в идеи. Автор, Айн Рэнд, затронула множество тем: от упадка религии и коллективизма до преимуществ думать в первую очередь о себе. Его погружение в кроличьи норы и темные закоулки интернета началось с невинного захода на форумы обсуждения книги «Атлант расправил плечи». А оттуда оставалось только два метра пройти и три раза споткнуться, чтобы найти их – либертарианцев и анархо-капиталистов.

Ему осточертело, что все по нему оттаптываются, указывая, что делать. Родители. Сестра. Школа. Грейси. Правительство. Он хотел наконец самостоятельно контролировать свою жизнь. Он не желал больше беспокоиться ни о ком, кроме себя. И если это означало, что он эгоист – что ж, так тому и быть.

Родители сетовали на то, что он «изолировался», что он избегает «реального» мира и прячется в телефоне, но это только потому, что они ничего не понимали. В Сети Вульф был остроумным. Его уважали. Его посты лайкали и репостили. Он мог быть желчным или сентиментальным, и никто даже не подумал бы что он зол или банален. В Сети не имело значения, что Вульфу всего одиннадцать. Онлайн Вульф что-то значил. Потому он был онлайн – о, еще как был.

И это выводило его родителей из себя.

Несмотря на огромное количество свободного времени – без занятий в драмкружке в будни Вульф был дома уже в четверть третьего, а в выходные вообще никуда не выходил – он особо не рвался ни покататься на велосипеде, ни поиграть во дворе, ни помочь по дому. Правда, от одной обязанности ему не удалось отмазаться – от дневной прогулки Пикла. Собака дремала рядом с ним на диване, а когда начинала копошиться, мама велела Вульфу выйти погулять с питомцем, предварительно отобрав у сына телефон и спрятав его на крыше холодильника, так что он вынужден был подчиняться. Хоть какая-то физическая активность, настаивала мама. Можно подумать, он в школе мало уставал.

Вульф соглашался гулять с собакой только потому, что у него не было выбора, а еще потому, что так он мог первым найти и спрятать очередную записку. Когда несколько дней подряд он не находил во дворе ничего такого, ему казалось, что все закончилось. Родители вообще ничего не замечали – ездили на машине туда-сюда, выгуливали Пикла рано утром и поздно вечером и просто ждали, когда пес сделает все свои дела. А Вульф не отводил глаз от земли.

Последний пакетик был особенно гадким. Он застрял между перевернутых мусорных баков, как раз на стыке асфальтового тротуара и гравийной дорожки. Видимо, доставщик ненависти в тот день поленился. Пока Пикл обнюхивал все вокруг, Вульф открыл пакетик и выудил бумажку из-под камешков. Так называемое послание было, как и всегда, нацарапано от руки черным маркером, большими буквами. Но в этот раз его содержание было намного, намного хуже:

ЗАБИРАЙТЕ СВОЮ ЛЖИВУЮ ШЛЮХУ И ВАЛИТЕ ОБРАТНО В ЖИД-ЙОРК

БОЖЕБОЖЕБОЖЕБОЖЕБОЖЕ. У Вульфа чуть голова не лопнула. В Ривербурге водятся настоящие нацисты? Или это пошлая бытовая юдофобия? Называть Хейзел шлюхой – это само по себе гадко и подло. Причем тупо, с учетом того, как именно сложилась ситуация с директором. Но уж цепляться за их еврейские корни??? И обзывать его город?

Вульф проигнорировал собачьи какахи и принялся запихивать бумажки в карман толстовки, надеясь, что мама не заметит торчащий мусор. Он ничего и НИКОГДА не расскажет родителям. Особенно потому, что ВСЕ ВОТ ЭТО ВОТ теперь происходило по его вине. Потому что родители его просто прибьют, когда узнают, что это он настучал на директора через «Не молчи». Потому что его родители не в силах остановить превосходство белых и расцвет фашизма. Они даже Ричарда Уайта остановить не могли.

Ближе ко сну, когда родители разрешали ему взять телефон, в одинокой интерлюдии между чисткой зубов и отбоем, когда никто его не видел, Вульф с садомазохистским упоением читал «Паутину Шарлотты» – то книгу, то распечатки сценария, которые мистер Вудс оставил на столе в классе перед первой репетицией, – и терзал себя воспоминаниями о Грейси.

Он проживал свои дни как робот-шестиклассник, иногда теряясь в мгновениях нормальной жизни: то читая что-то на уроке языка и литературы, то изучая основы алгебры. Он получал свои 98, 99, 100 и даже 110 баллов (с дополнительными) за письменные задания. Он позволял матери заботиться о нем, он позволял отцу ухаживать за ним. Но он ни разу не забывал, насколько одинок. А хуже всего были встречи с Грейси на занятиях по хору. И хотя оба они были альтами и временами даже пели с одного листа, она продолжала свой молчаливый бойкот.

Еще через пару недель Вульф нашел приложение «МыТут». Раньше он о нем не слыхал: приложение оказалось узкой локальной соцсетью для людей, живущих в радиусе шести миль друг от друга. «МыТут», запущенное под слоганом «компактность – это красиво», стало популярным в студенческих кампусах и, в чуть меньшей степени, во всяких захолустных городишках вроде Ривербурга. Вульф услышал о нем в школе от каких-то ребят. Он честно зашел на сайт. И да. Вся главная страница была в постах о его сестре. И отец тоже не отставал. Без шуток – его семья был темой для обсуждений номер один.

Вульф тщательно пролистал все публикации. Посты в «МыТут» назывались «рапортами», как будто студенты и жители Ривербурга на самом деле были экипажем корабля, блуждающего по этому жалкому подобию города. В глаза сразу же бросались хейтеры и их публикации. Что удивительно, защитники его сестры, которых было меньшинство, тоже высказывались довольно настойчиво. Симпатии разделились примерно в пропорции семьдесят процентов за директора против тридцати за Хейзел. Но едкие и злые выпады в самых жестких постах задевали Вульфа не меньше, чем записки возле дома, поскольку оставляли их не анонимные злодеи, а обычные дети из школы Хейзел, и они травили ее в открытую. Один из самых популярных постов назывался «Ни в чем не виноуайт». А в разделе «МыТут», посвященном делам Колледжа, активно обсуждали его отца за отстойное решение показать нарезку из того сериала.

Вульф не мог просто сидеть сложа руки, пока его сестру и отца поливали дерьмом. Это было неправильно. Почему за то, что сделал директор, винят Хейзел? Как она должна была поступить? Молчать в тряпочку и заниматься с ним сексом?

Полный бардак. Теперь Вульф должен был защищать и оберегать свою семью, поскольку личность его сестры уже раскрыли. Потому что не только Грейси знала, что именно Хейзел оказалось той девушкой из директорского кабинета. Если верить «МыТут», в курсе был весь город. И Вульфу ничего не оставалось, кроме как рассказать обо всем сестре.

И она точно не обрадуется.