– Думаешь, Бев, он держит Инид где-то в доме? – шепчет Марго.

Они стоят перед домом Роджера Гривза. Марго вооружена бейсбольной битой – той самой, которую всегда возит под сиденьем.

Окна теперь кажутся пустыми глазницами. Ветки могучего дуба колеблет ветер. День сумрачный; душно, и тучи сулят грозу. Датский дог по кличке Принц рвется с поводка. Когда Марго решила взять его с собой, Беверли напомнила ей: Принц обнажает клыки разве только на белочек в парке.

– Зато у него устрашающий вид, – парировала Марго, загнала Принца на заднее сиденье «Бьюика» Элси и притулилась с ним рядом.

– А вдруг она уже мертвая? – спрашивает Элси. – Вдруг там и другие женщины? Вдруг мы найдем несколько мертвых тел?

Роджер не первый месяц – отрицать это невозможно – твердит об одном: ему нужно «мясистое дело», чтобы «зубы вонзить». Беверли отлично знала: он в ярости, что других продвигают по службе, а его обходят, а ведь именно он, сгорающий на работе, вместе с Корнвеллом поймавший Генри, вправе рассчитывать на карьерный взлет. Но Беверли и не снилось, что Роджеру надоест ждать случая, и, взбешенный, он сам начнет отнимать жизни, наметит в убийцы юношу, который еще только стоит на пороге взрослости.

Наверное, он впервые увидел Питера, когда пригнал очередной автомобиль в мастерскую к Хэнку Фарреру. И понял: этот мальчик – ранимый, беззащитный и помешанный на кинематографе – именно тот, кого легко будет упрятать за решетку.

Лишь теперь Беверли осознала, что давно должна была заподозрить неладное с Инид. Роджер так небрежно говорил о жене, будто совсем исключил ее из своей жизни. А когда сама Беверли видела Инид в последний раз, когда слышала о ней? С тех пор прошла не одна неделя! Беверли отгораживалась от этих знаков. Задвигала их в запасники разума заодно с беспристрастностью и вопреки собственному стремлению найти ответ. Не счесть гадостей, которые она сделала Инид, но сегодня она спасет эту женщину, и вместе они добьются, чтобы Роджер получил по заслугам.

– Мы должны надеяться на лучшее, – говорит она в ответ на предположение Элси. – Ради Инид. Есть шансы, что она жива.

Однако Беверли приходится зажмуриться, чтобы перед внутренним взором не мелькали чудовищные сцены: Инид в яме, зарытая наскоро, – почва набилась ей под веки. Кожа Инид пошла пятнами, поскольку в воде, на дне озера, процесс распада ускорен. Кости Инид разбросаны по лесу…

Но вполне возможно, что Инид заперта в этом доме. Ее надо искать.

Они колотят в дверь, не боясь, что на стук выйдет Роджер. Их – трое; сейчас белый день. С ними собака размером с шетлендского пони. Роджер со всеми разом не справится, особенно с Беверли, негодование которой дошло до предела. Можно было, конечно, обратиться в полицию – пусть бы их прикрыли; но полиция вот уже шесть недель игнорирует их догадки, их чутье. Неужели там поверят, что ответственность за убийства несет свой же брат-полицейский? Чтобы поверили, нужны доказательства – и они будут. Правда, Элси все же позвонила Пэтти, сообщила, куда едет с подругами. Беверли от этого не так страшно. Если они угодят в ловушку, по крайней мере одна живая душа будет знать, где их искать.

Беверли приникает ухом к двери. Слышит музыку – прилипчивый мотивчик в стиле кантри, низкий, ласкающий мужской голос.

– Нужно пробраться в дом, девочки. Проверьте, может, какое-нибудь окно открыто.

Марго и Элси разделяются, с двух сторон обходят дом.

Беверли прямо по клумбе идет к окну гостиной, снова, как нынче утром, заглядывает внутрь.

В спешке она упустила ряд деталей. Нет, даже не так: ее разум эти детали просто отбраковал, потому что на картине, которую Беверли сама для себя нарисовала, они были лишними. Прежде всего, чашка на журнальном столике, а рядом – пепельница, полная окурков. Затем – тарелка с яблочным огрызком: усохший, бурый, он пролежал здесь минимум пару недель. Далее, книжный шкаф: не такой уж в нем порядок, несколько книг взяты с полок и лежат на полу.

Марго зовет ее, и Беверли бежит на голос. Подруга остановилась под небольшим окном первого этажа, указывает на него битой.

– Сейчас мы разобьем стекло, и кто-нибудь туда заберется, откроет дверь изнутри.

– А это обязательно – стекло бить? – спрашивает Элси.

– Представь себе – да. Если боишься проблем из-за разбитого окна, вспомни о том, что мы вторглись в частное владение, вмешались в работу следствия, взяли на себя функции представителей власти и вообще в последние два месяца нарушаем закон. При таком раскладе одно разбитое окно будет самым мелким из наших…

Элси выхватывает у Марго бейсбольную биту и наносит первый удар. Стекло со звоном сыплется на пол. Подруги ждут, затаив дыхание, но из дома слышна все та же навязчивая мелодия.

– Ну и кто впустит незваных гостей? – острит Элси, хотя видно, как ей тяжело дышать.

– Я!

Беверли оглядывает осколки, что торчат из рамы, подобно клыкам. Забирает у Элси биту, вышибает их один за другим, расчищает для себя путь, смахивает стекло на землю.

– Вот, становись сюда. – Марго подставляет ладонь.

– Погоди.

Элси сцепляет пальцы с пальцами Марго. Обе они с тревогой косятся на окно.

Беверли сбрасывает туфли, ставит правую ногу на импровизированную живую ступень, опирается на плечи подруг, подтягивается, но недостаточно высоко и распластывается на подоконнике. Низ живота обжигает боль. Беверли, не обращая на нее внимания, ползет вперед, нащупывает какую-то поверхность (наверное, шкаф) и протаскивает свое тело сквозь пасть оконной рамы. Наконец она в комнате. Теперь можно осмотреться.

Здесь тепло; к сладковатой духоте примешивается едва уловимый кислый запах. Беверли попала в кладовку; сползла не на шкаф или тумбочку, а на стиральную машину, и корчится на ней по-звериному. Рядом, в углу, корзина для белья, набитая мужскими вещами. Беверли видит скомканные рубашки, цепенеет, представив, чем Роджер в них занимался. Обнаружит ли она кровь на манжетах, если возьмется ворошить белье? Увидит ли волосок жертвы на сгибе воротничка?

– Ну что там, Бев? – кричит Марго.

– Я в прачечной. Пока ничего особенного.

Наверное, Роджер так беспечно оставил грязную одежду потому, что в доме нет женщины, прикидывает Беверли.

– Давай, впускай нас! – слышится снаружи.

Беверли свешивает ноги, готовая ступить на кафельный пол. Тотчас по животу разливается боль. Беверли хватается за живот. Платье совсем мокрое, розовая материя порвалась, потемнела от крови. Боль пульсирует внизу живота, так и жжет. Со страхом Беверли поднимает подол, морщится: с правой стороны, как раз над тазовой костью, зияет рана. Беверли видит развороченное мясо, видит, как струится кровь. Но это ли препятствие? Беверли хватает с полки тряпку, складывает вдвое, вчетверо, прижимает к ране.

– Ты в порядке вообще? – волнуется Марго, но смысл ее слов не сразу доходит до Беверли.

– В порядке, – лжет она.

Тряпку удержит на месте пояс для чулок. Беверли одергивает платье, кричит:

– Сейчас я вас впущу.

Превозмогая головокружение, она выходит из прачечной. В доме прохлада и жутковатый покой, как в ночном музее.

Только мелодия – все та же – звучит, и сладко стонет томный голос.

– Инид! – зовет Беверли, идя через холл к парадной двери. – Инид, вы здесь? Мы пришли спасти вас, Инид!

Подруги ждут за дверью. Наконец, дверь открывается. Первым делом Марго спускает с поводка Принца, и пес живо начинает обнюхивать половицы и углы.

– Нашла что-нибудь? – спрашивает Элси.

Беверли отрицательно качает головой, держит ладонь на животе, надеясь, что подруги не заметят ни крови, ни испарины на коже.

Снова она зовет Инид, заглядывая во все комнаты. Старается запомнить их расположение: маленькая ванная на первом этаже, гостиная с той самой чашкой и книгами, брошенными на пол; кухня, где в раковине полно тарелок с присохшими, многодневными остатками еды, где зеленая жирная муха, рассекая несвежий воздух, вновь и вновь бьется в оконное стекло.

– Откуда доносится эта музыка? – спрашивает Марго, кривясь от гадливости.

Подруги замирают, напрягают слух. «Когда б я был прозрачным до самой сердцевины…» – тянется патока мужского голоса.

Они идут на звук, который затухает и вновь нарастает, ибо невидимый проигрыватель крутит одну и ту же песню.

– Сюда! – кричит Элси, остановившись в устье длинного темного коридора.

Видно, что коридор упирается в дверь. На стенах висят семейные фотографии. Беверли задерживается, чтобы рассмотреть их.

Инид была красивая – нет, не была, а есть. Беверли воображала ее неряшливой придирой, этакой «пилой»: когда ты – «другая женщина», легче именно так представлять жену своего любовника. Более того: Беверли убедила себя, что Инид существует в вакууме – ни подруг у нее, ни родных, ни увлечений, ни страхов, ни планов. Фотографии же свидетельствуют об обратном: на них запечатлена женщина, имеющая все причины дорожить жизнью. Вот Инид смеется на садовых качелях – голова запрокинута, видна белая шея, весь облик дышит свободой. Вот они с Роджером у моря, в купальных костюмах; на заднем плане слепят блеском волны, покачиваются катамараны. Вот Роджер в полицейской форме, с начищенным значком; Инид (судя по прическе, только что из салона) с гордостью держит его под руку.

Бедру становится мокро и тепло. Беверли инстинктивно его трогает, отнимает ладонь и не сразу осознает, что пальцы – в густой, липкой жидкости.

– Господь милосердный, Бев! – Марго глядит на нее круглыми от ужаса глазами.

– Царапина, – снова лжет Беверли и добавляет, давя ладонью на живот повыше раны. – Повязку я уже наложила.

Огненная боль растеклась по всему животу. В голове словно звенит назойливый комар. Беверли вдыхает поглубже, берется за дверную ручку, ожидая, что будет заперто. Но дверь внезапно открывается. Музыка оглушительна: эффект такой, будто Марго, Элси и Беверли с размаху врезались в стену. Тем не менее они переступают порог.