– А если Питер окажется дома? Или Хэнк? – спрашивает Элси, глядя на дверь Фарреров.

– Бев, ты ведь взяла нож? – уточняет с заднего сиденья Марго, наклонившись вперед к Беверли.

– Нож в сумке, но я не хочу являться с оружием, как делают копы. Потрясение для Шэрон и так будет слишком сильным.

– Ты позвонила Гривзу?

– Да, но ребята из полиции слишком заняты. Им не до разговоров.

– Ничего принципиально нового, – язвит Элси.

– Не важно, – отвечает Беверли. – Лучше пусть Шэрон услышит об этом от нас. Копы к ней в дом все равно явятся. Может, она согласится поехать с нами в полицию, когда узнает.

Беверли заруливает на подъездную дорожку. Окна светятся изнутри, но далеко не сразу Беверли находит в себе достаточно мужества, чтобы постучаться.

В положении Шэрон она себя не представляет. Муж-убийца – это одно; а сын… Твоя кровь и плоть, малыш, к которому ты вставала среди ночи, брала на ручки, баюкала, видела, как тяжелеют нежные веки, млела от ноготочков, похожих на крошечные, восхитительно-прозрачные полумесяцы… Беверли вспоминает Бенджамина и Одри в младенчестве, будто наяву чувствует упоительный запах – новорожденной слабой плоти и детской присыпки…

Она бы с радостью убежала прочь, но Марго оттесняет ее и решительно стучится.

Плечом к плечу они стоят под дверью – Марго с буйной копной рыжих волос и ярко-алыми губами, Элси – книжный червячок в очочках и кардиганчике, и Беверли, которая не понимала толком, что утратила, пока не столкнулась с другой женщиной, проходящей тот же крестный путь.

Ожидание длится недолго. Дверь открывает Шэрон. На ней розовый свитер – видимо, не переоделась, вернувшись после ночной смены; волосы накручены на бигуди. Вечная изможденная девочка.

– Это вы, дамы? Вот кого не ожидала! – поет Шэрон своим высоким детским голоском.

У Беверли сердце обрывается.

– Господи, да если б я знала, что вы заглянете, я бы марафет навела. Вы всегда такие шикарные.

Кончиками пальцев Шэрон пытается проделать привычный трюк – взбить волосы у корней; но бигуди мешают. Беверли готова разрыдаться от жалости.

– Можно, мы войдем, Шэрон? – спрашивает она.

– Конечно! Давайте-ка я вас кофейком напою.

Дежурная фраза, дежурные хлопоты. Нервозность ими не замаскировать. Гостьи вели себя церемонно с самого начала: ждали приглашения в дом. А кроме того, эти их напряженные позы, выпрямленные спины… Так держатся лишь те, кто принес дурные вести. Шэрон склоняется над кофеваркой, не переставая сыпать словами. Говорит о погоде; рассказывает о несовершеннолетних дебоширах, с которыми имела дело нынче ночью, на работе; спрашивает, смотрят ли они «Темные тени»[90].

– Что за актриса! – восклицает Шэрон с заискивающей улыбкой. – Я о Ларе Паркер. Она просто отпад.

– Присядьте, Шэрон, – мягко говорит Беверли.

Нет в мире хуже слова, и ей это известно. Этим «присядьте» всегда предваряется страшная весть; призванное смягчить удар, это слово само является ударом. Шэрон, как пристыженная школьница, придвигает стул, садится; ее взгляд мечется, словно мячик для пинг-понга, но лица Беверли, Элси и Марго непроницаемые, а глаза они прячут, и ни намека от них не получишь.

– Что-то еще случилось? – спрашивает Шэрон. – Вы приехали поговорить о Хэнке – снова?

Элси, которая уселась рядом с Беверли, вздрагивает.

– Нет, Шэрон, сегодня мы здесь не ради разговора о Хэнке. Мы намерены говорить о Питере.

– О Питере? – Шэрон морщит лоб. – Позвать его? Погодите, я сейчас крикну.

Она готова встать из-за стола, но Беверли удерживает ее за локоть.

– Нет, Шэрон, не нужно.

Она говорит полушепотом. Не хватало, чтобы в кухню вошел Питер. Шэрон по-прежнему в недоумении.

Беверли вдруг понимает: она до последнего надеялась, что самую тяжелую часть работы выполнит именно Шэрон, что обо всем догадается, едва увидит их мрачные лица, едва услышит, что они приехали поговорить о Питере.

– Шэрон. – Элси сглатывает ком. – Мы обнаружили некие… факты насчет Питера, которые могут вас… огорчить.

– Факты? Какие факты? – Шэрон уже паникует.

– Вам следует кое о чем узнать, Шэрон, – вступает Марго. – Вы предпочли бы никогда об этом не слышать, и нам очень жаль, что именно мы вынуждены открыть вам глаза.

Шэрон, как рыба на берегу, глотает воздух. Во взгляде – мольба обреченной души: не мучьте, скажите, что меня ждет.

– Есть улики, позволяющие связать с Питером гибель Черил Ирреры, Эмили Розвелл, Дианы Говард Мюррей, Сары Ганн и Кейт Маккензи.

В течение четырех долгих секунд рот Шэрон разинут, в глазах поистине коровье недоумение. Наконец до нее доходит.

– Нет. – Шэрон издает сухой смешок, мотает головой. – Он же еще мальчик.

– Шэрон, он уже мужчина. Опасный мужчина. Понимаю, вы в шоке, но не выгораживайте его. Он убил пять молодых женщин. Мы должны заявить о нем в полицию. Мы должны предотвратить новые смерти.

– То есть я, по-вашему, сына выгораживаю? – Глаза Шэрон становятся с блюдца величиной.

– Я знаю, вам, как матери, очень тяжело представить, что ваш сын оказался способен на такое…

От фразы разит лицемерием. Вот как, интересно, сама Беверли реагировала бы, назови кто-нибудь убийцей ее Бенджамина?

– Нам не дано заглянуть в душу даже к тем, кого мы любим больше всех на свете.

– Что за улики? – резко спрашивает Шэрон.

Ее готовность к бою неожиданна.

Улики. Беверли задерживает дыхание, косится на Элси и Марго, читает на их лицах, что перечисление улик – ее дело.

– Во-первых, браслет в машине; он принадлежал Черил Иррере. Питер имеет доступ к тем же автомобилям, что и Хэнк, а значит, к этому конкретному, в котором браслет мог потеряться.

Шэрон стиснула зубы, не поднимает взгляда. Шея уже пунцовая, краска ползет вверх, к лицу.

– Нам теперь известно, что преступник имитировал убийства из кинофильмов. Орудия и способы умерщвления, тенденция придавать мертвым телам определенные позы, ритуальность – это все взято из фильмов. А Питер – киноман, вы сами говорили.

– Но это же нелепо…

– Наконец, фотоаппарат, – перебивает Беверли, пока Шэрон не зациклилась в отрицании.

– Какой фотоаппарат?

Теперь лицо Шэрон горит, а тело сотрясает дрожь.

– На месте пятого преступления обнаружен фотоаппарат; я говорю об убийстве Кейт Маккензи, которую закололи ножом, когда она мылась в душе.

Беверли извлекает из сумочки моментальный снимок, кладет посреди стола. Шэрон тотчас придвигает его к себе, подцепив своими леденцовыми обломанными ногтями.

– Это фотоаппарат Питера? – мягко, но настойчиво произносит Беверли. – Вот и ремешок в клеточку. Мы его видели у вас дома – в прошлый раз.

Шэрон поднимает глаза, сдвигает брови.

– Но они же забрали фотоаппарат.

Взгляд у Шэрон затравленный; Беверли удерживает его, однако боковым зрением видит: Марго и Элси чуточку к ней развернулись. Следует пауза – долгая, напряженная.

– В смысле – они? Кто – они? – спрашивает Беверли.

– Да копы же. Недели две назад это было. Пришли и забрали.

– Кто-кто?

– Полиция. – Шэрон продолжает медленно и размеренно: – Пришел полицейский, сказал, ему нужны наши отпечатки, чтоб исключить нас, ну то есть Хэнка, из подозреваемых в каком-то там правонарушении. А я-то уже знала, что Хэнк не виноват, – от вас, Бев, знала. Ну вот этот-то полицейский и забрал фотоаппарат у Питера из спальни.

Беверли кажется, что ее сердце остановилось, что вышел из строя мыслительный механизм. О чем вообще говорит Шэрон? Как это: полицейский забрал? Не было этого. Фотоаппарат остался на месте пятого преступления; видимо, Питера спугнули, вот он и бросил ценную вещь, а сам укатил…

– Шэрон, вы помните имя этого полицейского? – спрашивает Марго. Ее плечи расправляются, взгляд становится пристальным.

Беверли смотрит то на Марго, то на Шэрон. Ждет ответа – и страшится его услышать.

– Хэнк с ним знаком, с этим копом, – Шэрон дрожащей рукой тянется к затылку – взбить волосы, темные у корней; опять забыла, бедная, про бигуди. – Хэнк говорил, что он уж около года к нему в ремонт гоняет машины, которые закреплены за полицейским участком. А как его звать, я не помню.

Рука теперь у рта, Шэрон начинает грызть ногти, спохватывается, бросает это занятие.

– Немолодой, волосы седые. Скорее даже серебристые. Синие глаза. На Пола Ньюмана похож.

У Беверли чувство, будто под ее стулом разверзается твердь; процесс погружения в бездну замедлен, но неотвратим. На ум приходят чеки, которые она находила в карманах Роджера, а также корешки от билетов в кино.

– Случайно, не детектив Гривз? – осведомляется Элси, избегая смотреть на Беверли, чьи глаза округлились от страха. – Роджер Гривз?

– Точно. – Шэрон поднимает взгляд. – Этакий красавчик.

– Значит, фотоаппарат изъял у вас детектив Роджер Гривз?

– Ага. Уж две недели прошло. Сказал, надо его проверить, обещал вернуть. Потом еще мы с Хэнком отпечатки сдавали. Как же я замучилась пальцы отмывать от чернил!

Шэрон готова рассмеяться, но эмоция сходит на нет. Поочередно она глядит то на Элси, то на Марго, то на Беверли.

– Когда была убита Кейт Маккензи? – спрашивает Марго, ни к кому не обращаясь.

– Восемь дней назад, – отвечает Элси.

Обе они глазеют на Беверли.

– Что такое? В чем дело? – лепечет Шэрон.

– Ох, Шэрон, – Элси трет ладонью лоб. – Простите нас, если можете.

У Беверли в голове будто сирены воют.

– Да что происходит? – недоумевает Шэрон.

– Пожалуйста… – Элси трудно подбирать слова. – Это чудовищная ошибка. Поймите и простите нас. Не представляю, как мы могли…

Под мрачным взглядом хозяйки дома Элси отодвигает свой стул; Марго вскакивает, хватает кофейные чашки, ставит в раковину. Шэрон вертит головой. Беверли не в силах двинуться с места. Мысленно она вернулась в прошлое, и вот они, те, давние ощущения: жестокие спазмы в животе. Пять лет назад она тоже сразу поняла – еще прежде, чем увидела в окно первую красную вспышку полицейской мигалки, – что ее жизнь изменилась навек. Как и тогда, опора выбита у нее из-под ног, потому что чутье не подводит, чутье кричит об истине, пока разум складывает два и два. Не только Беверли – каждая женщина чувствует правду на глубинном уровне, а слова… слова приходят после. Отрицание – мощная стихия. Можно отмахнуться от сотни подсказок, но рано или поздно панцирь истины затвердеет, и она сделается неоспоримой. Беверли хочет встать – ноги не слушаются. Встать – значит признать истину. А истина в том, что Беверли вновь ошиблась в человеке, что сценарий повторился.