У Бенджамина припадок.

Мордашка побагровела, слезы льют ручьем, капают с подбородка. Надрывные крики вызывают у Беверли приступ панической дурноты.

Когда Бенджамин вот такой, когда истерика начинается у него на ровном месте, Беверли совершенно беспомощна. Злость мальчика беспричинна, гнев необуздан. Беверли все средства перепробовала: обнимала сына крепко-крепко; нашептывала на ушко ласковые слова; бездействовала, отступала, как от брыкливого жеребенка, надеясь, что «само пройдет», что мальчик просто выдохнется. Каждый новый припадок усиливает предчувствие катастрофы: в Беверли растет и крепнет жуткое подозрение, что ее сын переживает метаморфозу – перерождается в своего отца.

Следует новый вопль, и Бенджамин, охваченный яростью, принимается сшибать консервные банки с полки супермаркета. Банки летят на пол; одни остаются лежать с помятыми боками, другие катятся под ноги покупателей и колесики тележек.

Покупатели прищелкивают языками, в молчаливом осуждении выразительно вскидывают брови. Беверли, оправив жакет, вызывающе вздергивает подбородок. Сами бы попробовали, словно говорит она. Попробовали бы унять ребенка после того, что произошло.

«Психопат склонен к спонтанным проявлениям агрессии».

Фраза, прочитанная буквально нынче утром, с невероятной четкостью всплывает в памяти. Беверли совершенно случайно взяла с библиотечной полки именно эту книгу – вообще-то она искала материалы об исследовании сатанизма, держа в уме татуированные пальцы Эмили Розвелл, а Бенджамин и Одри тем временем носились среди стеллажей. Беверли добралась до подборки о ходе мыслей преступника и, заинтригованная названием, сунула книгу под мышку, села на ближайший стул и зашуршала страницами, предоставив детям играть на нервах у библиотекарши.

«Когда психопат чем-то недоволен, он впадает в бешенство и может проявить жестокость».

Беверли провела пальцем по печатному тексту и закрыла глаза, охваченная чувством вины.

Как смеет она допускать подобные мысли о родном сыне? Неужели Бенджамин, в недалеком прошлом очаровательный карапуз, сейчас милый семилеточка, действительно представляет опасность? Что она за мать, если задалась таким вопросом? Однако превратился ведь ее тихоня и мечтатель в существо, чья взрывная ярость с недавних пор страшит Беверли, хоть ей и нелегко в этом признаться.

Дальше в книге речь шла о причинах. Все дело в воспитании, писал автор. Практически у всех психопатов было трудное детство. Одни росли в приемных семьях. Другие – без отцов. Познали унижения, побои. Недополучили заботы; ели не досыта. «Кому причиняют зло – зло причиняет сам». Эти строки процитировала Элси, сказала, что они принадлежат какому-то знаменитому английскому поэту[65] – а может, и не английскому, Беверли не помнит. Но интуитивно знает: это правда. Поэтому Беверли так отчаянно старается дать детям все – уютный дом, уверенность, что они бесконечно и безоговорочно любимы, благоприятные условия для развития. Пусть знают: что бы ни случилось, мама не отвернется, мама защитит. Для Бенджамина мучительна болтовня, которую он слышит на школьной игровой площадке: будто его отец – чудовище. Бенджамин отца боготворил. Генри был для него центром Вселенной (хоть и тесной, детской); Генри подтыкал ему одеяльце, катал его на плечах по двору кругами, будто на карусели. А другие дети называют его злодеем. Папа – и вдруг злодей, наказанный по заслугам! И что Беверли может тут предпринять?

Ей не дает покоя мысль о плохих генах. Вдруг Бенджамин – сын убийцы – родился уже с гнильцой, и все усилия тщетны, так как поведение и черты характера передаются по наследству?

Захлопнув книгу, добавив ее к выбранным ранее, Беверли попыталась загнать поглубже страшную мысль. Чтобы другие посетители не прочли заглавие, она поспешно увенчала стопку исследованием о новых сатанистах и пошла оформлять книги.

Ей и не снилось, что она – жена и мать – когда-либо станет штудировать труды по оккультизму. Но слова «LOVE» и «HATE», вытатуированные на пальцах Эмили, – они же говорят сами за себя, верно? Взять дело Ричарда Спека; о нем слышали все ровесницы Беверли, всем им этот монстр будет вечно являться в кошмарах. Массовое убийство, совершенное Спеком месяц назад[66], наперебой освещали газеты; каждая изобиловала подробностями о нем самом и о деталях преступления. Спек вломился в общежитие одного чикагского медучилища и, угрожая пистолетом, связал студенток, затем надругался над ними и насмерть заколол ножом. По стране прокатилась волна негодования; страх не прошел и сейчас – столь жестоко действовал Спек.

На предплечье у него была татуировка: «Рожден, чтобы перевернуть Ад». По татуировке Спека и опознали. Одна из девяти связанных девушек выжила: она-то и сообщила полиции про татуировку. Пресса, конечно, смаковала эту деталь. Через несколько дней Спек вскрыл себе вены и попал в больницу, где татуировка привлекла внимание врача. Так Ричард Спек стал знаменит.

Однако можно ли утверждать, что, раз преступник оставил посыл на пальцах жертвы, то и сам он непременно имеет татуировки?

– Вы в доме номер двадцать восемь живете, верно?

Беверли резко оборачивается. Перед ней – Кристофер Эплтон, сосед из дома напротив; согнулся, собирает с пола консервные банки. Беверли же видит чахлые растения и иссушенную солнцем лужайку. А еще – плакат, а еще – просвет между задернутых штор. Ей мерещится невнятное бормотание в телевизоре. Тело окатывает удушливая волна.

– Да.

Беверли отвечает торопливо, нервно. Она уже уяснила, сколь мощная вещь внутренний голос – а сейчас он в ней буквально надрывается.

– Да, – повторяет она. – Меня зовут Беверли Эдвардс. А это Бенджамин и Одри.

– Как Одри Хепберн? – уточняет Эплтон и чудно трясет головой.

– Вроде того, – она переминается с ноги на ногу. Повисает неловкая пауза. – Вы нормально устроились? – вымучивает Беверли. – Соседи – милые люди, только надо дать им время, чтобы присмотрелись к новому человеку, – лжет она.

– Да, нормально, благодарю вас. Я вообще-то домосед и нелюдим.

«А как же марш протеста?» – думает Беверли. Эплтон ведь принял в нем участие, не могла она обознаться. Одна картинка тянет за собой другую, Беверли буквально чувствует зловоние свиной туши. Ей пришлось завернуть свинью в брезент, затащить в багажник. Среди ночи она ехала по трассе, охваченная ощущением абсурдности, смущенная тем, что ведет себя как преступница; изнывала от тревоги за детей, которые остались дома одни. И только когда, удалившись от города на пару миль, Беверли вывалила наземь и замаскировала листвой свиную тушу, возник беспощадный вопрос: а не так ли действовал Генри, заметая следы своих мерзких деяний?

Кристофер Эплтон старается поймать ее взгляд; наконец это ему удалось, и Беверли отмечает, какими маленькими его глаза кажутся за толстенными стеклами очков. На Эплтоне водолазка и вязаный жилет – в такую-то жару. Роста он среднего, телосложения худощавого, пальцы на руках тронуты артритом и явно плохо сгибаются. Нет, этому человеку не по силам забросить свиную тушу к соседке на лужайку. Но как же подглядывание из-за штор – ведь сколько было таких случаев! Мог ли Эплтон видеть Роджера, входящего к Беверли или покидающего ее дом?

Взгляд падает на тележку из супермаркета; долю секунды длится ощущение, будто из легких выкачали весь воздух. Продукты уложены бережно, как бы это сделала Беверли, а поверх остального – шесть пачек сухих завтраков. Красный фон, кричащая картинка, броские ярко-желтые буквы, лепрекон[67], изображенный по канонам современной мультипликации… Это «Лаки Чармз». Элси сообщила, что убийца нацарапал записку на обрывке как раз такой картонной коробки и прикрепил ее к ветровому стеклу первого попавшегося автомобиля – чтобы она гарантированно была обнаружена.

Кристофер Эплтон пожимает плечами, заметив, куда смотрит Беверли.

– Я уже не могу толком о себе заботиться, вот и…

Беверли не слушает. В ее мозгу воют сирены. Она бормочет «Извините». Да, ей срочно надо домой. Разговоры вести недосуг. Не расплатившись, она бросает тележку на выходе, хватает детей за ручки и выскакивает вон.