Сон Беверли прерывист, видения бредовы.

Ей снится Генри; ей снятся убитые девушки. Вот Эмили Розвелл в чирлидерской юбочке. Вот Черил Иррера на беговой дорожке, в пружинящих шипастых кроссовках. А вот – кровь; и стрела, вспарывающая ткань глазного яблока, и тело, вздувшееся от воды, на дне озера.

Генри убил семерых, но сама Беверли видела лишь одного покойника – давно, в детстве. Это был ее отец. Беверли хорошо помнит – пришлось медленно идти к гробу, хоть и непонятно было, почему она, дочь, ждет своей очереди, чтобы проститься с родным отцом.

Его последняя сожительница – та уселась в первом ряду, на всю церковь от нее разило дешевым парфюмом, какой продается в каждом супермаркете. А Беверли с матерью съежились на последней, ближайшей к выходу скамейке. Оттуда Алисе удобно было выбегать ради сигаретных затяжек, что она поминутно и делала. По возвращении у нее тряслись руки, и Беверли не знала, от никотина это или от злости – получалось ведь, что отец бросил их дважды.

Марго считает, что у Беверли комплекс отца – поэтому она не в состоянии сама принимать решения. Самое гадкое, что Марго права. Тогда, после первой встречи с Генри, события развивались очень быстро. Наступил день выпускного, Беверли выпорхнула из школьных стен; свадьба прошла как-то впопыхах; подвенечное платье купили в универмаге «Мейсиз» – сплошное игольное кружево, так называемое бродери англез[43]. Они с Генри стали жить вместе. Алиса была не в восторге. По ее мнению, Беверли могла бы сделать куда лучшую партию; а велика ли птица – продавец кондиционеров? Ладно, по крайней мере Беверли вообще нашла мужчину, который взял ее в жены. И потом, что тут зависело от Алисы? Беверли осенью исполнилось восемнадцать, она сама делает выбор. Деньги, заработанные ею в качестве модели, лежат на счету, муж ее любит. Устроена дочка, словом.

Как вскоре выяснилось, у Генри был повышенный сексуальный аппетит. В спальне после работы – это само собой; но, случалось, он брал ее прямо на кухне, пока она готовила для него завтрак. В первую неделю супружеской жизни Беверли испытала шок. В школе им рассказывали о сексе, но ее личный опыт сводился к поцелуям с мальчиками. Наверное, это и значит быть женой, рассудила Беверли, малость опомнившись. Ее долг – угождать Генри во всем, даже если некоторые действия ей гадки. Впрочем, ради этого его взгляда можно и потерпеть – так внушала она себе. Ладонь Генри могла схватить ее затылок, пальцы могли вцепиться в волосы; Генри почти укладывал ее на свое предплечье и впивался губами в ее рот настолько яростно, что Беверли едва не задыхалась. И, если даже потом он весь вечер не видел ее в упор, а она хлопотала по дому, теряясь в догадках, каким же таким проступком испортила ему настроение, – все равно оно того стоило, это чувство, что ты желанна, пусть даже пыл и остывает почти моментально.

Беверли даже перед собой не сознавалась, что в глубине души ей нравится постоянный контроль мужа. Генри хотел каждую минуту знать, где она и с кем. Он распоряжался деньгами, в том числе ее сбережениями. Не пустил Беверли на работу – нечего чужим на нее пялиться; однако сам без тени смущения тратил ее деньги. Шок и гадливость при известии о его преступлениях постепенно сменились принципиально иным чувством: смятением. Беверли словно сбилась с курса. Кто она без мужчины, который ею восхищается? Как действовать, если некому дергать ее за ниточки?

Она вздрагивает от внезапного шороха, резко садится в постели. Пульс ее учащен. Она ждет, не повторится ли шорох. Это происходит; Беверли вновь слышит знакомые легкие толчки. Маленькое тельце движется вдоль стены ее спальни.

Значит, Бенджамин опять ходит во сне.

Беверли откидывает одеяло, успевая отметить, что постельное белье сырое от пота. Надо действовать осторожно, ни в коем случае не спугнуть Бенджамина; притом его нельзя будить. Это опасно – так сказал доктор. Беверли следует отвести мальчика обратно в постель, уложить, подоткнуть одеяло. И надеяться, что он успокоится.

Если бы не сияние луны сквозь щель между штор, в коридоре было бы совсем темно. А так Беверли видит Бенджамина. До чего же он крохотный в своей пижамке! А эти тоненькие ручки, эти пальчики босых ножек, эти широко открытые невидящие глазки! Бенджамин тихонько шлепает по коридору. Беверли больно от чувства вины. Послушать Алису – так мальчик стал лунатиком, потому что дезориентирован исчезновением отца. Ни сыну, ни дочери Беверли не сказала всей правды о преступлениях Генри; этот разговор ждет их, когда они повзрослеют. Но им известно: папа поступил очень-очень плохо и наказан за это, потому Бенджамину нельзя с ним встречаться, а Одри вообще никогда его не увидит. Они оба поверили маме; смотрели на нее распахнутыми глазенками, кивали, а Беверли продолжала объяснять, хоть и знала: детям страшно. Приступы лунатизма начались у Бенджамина в четыре года и с тех пор бывают регулярно, дают Алисе лишний повод укорить свою дочь.

Беверли подходит к сыну, склоняется над ним, осторожно обнимает за плечики. От его волос пахнет яблочным шампунем и каким-то упоительным ароматом, свойственным всем сонным малышам. Беверли хочется взять сына в охапку, крепко-крепко прижать к груди. Но она сдерживается. Она ведет его в детскую, к кроватке, укладывает, укутывает, целует в щечку, нежную, как персик, и выходит, закрыв за собой дверь.

Она не сразу возвращается в спальню. Медлит у стены, уставившись на шляпки гвоздиков: на них когда-то висели супружеские фото. А также фотографии, сделанные в бытность Беверли моделью: в неопреновом гидрокостюме, с трезубцем в руках, она рекламировала тампоны «Тампакс», в кипенно-белых кружевах – краску для волос бренда «Клэйрол». Беверли помнит, как швырнула рамки на пол, как разлетелись осколки стекла. До сих пор у нее духу не хватает повесить что-нибудь взамен, и ежедневно солнце освещает стену с прямоугольными пятнами – помни, дескать, что именно случилось. Генри не слишком интересовался домом и уютом, но руки у него росли откуда надо. Когда его забрали, Беверли поняла, что слабо представляет, как содержать в порядке такой большой дом. Через две недели после ареста на втором этаже вылетели пробки, и спальня Бенджамина осталась без освещения. Беверли потребовалось десять дней, чтобы заставить себя съездить в библиотеку, найти нужную книгу и разобраться с электричеством. Вызвать мастера ей не дал стыд.

Она подходит к окну на лестничной площадке, отодвигает штору, глядит сначала вверх, на звезды, затем вниз. Лужайка безупречна, как всегда.

Только…

Только там что-то валяется.

Что-то большое, темное; что-то размером с… с человеческое тело.

Беверли холодеет; кровь застыла в ее жилах, но за паузой следует мощный прилив, и вот Беверли уже мчится по ступеням, оглушенная собственным дыханием, наваливается на буфет, которым забаррикадирована парадная дверь. Ножки буфета издают на виниловом полу пронзительный скрип, но Беверли уже все равно, проснутся дети или нет. Ей надо вырваться из дома, посмотреть, что или кто там лежит. Ее руки дрожат, замок поддается не сразу. Наконец она выскакивает прямо в тихую ночь и мчится к залитому лунным светом неизвестному объекту, помещенному в самую середину лужайки. И отшатывается, едва приблизившись, но заставляет себя вернуться, хотя гадливость, возникшая в животе, уже стремится вверх, к горлу.

Перед Беверли – труп. Нет, не человеческий. Поросячий. Рыло омерзительно в своей розовой пухлости. Глазки открыты. Трава пропитана кровью.

«Сейчас меня стошнит», – думает Беверли.

Она резко разворачивается, ощупывает взглядом каждый куст, каждое темное пятно, каждую тень – вероятное место укрытия того, кто это сделал. Бросается к изгороди – возможно, злоумышленник выбежал на улицу. Но улица тиха, автомобили неподвижны.

Тогда Беверли возвращается к свинье. Надо ее убрать, иначе соседи увидят. Очень быстро Беверли прикидывает, какие вещи ей понадобятся: брезент, перчатки, лопата. Вертится мысль о символическом значении «подарка». Свиньями обзывают полицейских. Вспоминаются постеры, которые она видела в окнах соседских домов, и газетные статьи о маршах против полицейского произвола. Неужели кто-то приметил, как Роджер входил в ее дом или как он выходил? Вдруг кому-то известно, что она спит с человеком, который арестовал ее мужа? Посыл вполне может быть адресован Роджеру.

Еще один взгляд на розовую тушу с перерезанной глоткой убеждает Беверли: угроза остается угрозой, кому бы ни была подложена эта свинья.