Отчаянно знойным выдался тот день, когда Элси впервые увидела Марго и Беверли. Козырек ладони, приставленной ко лбу; ощущение, что солнечные лучи делают насечки на коже. Элси надела новую шелковую блузку совсем не своего стиля, и миниатюрные пуговки немилосердно царапали ее шею сзади, под волосами – будто блузка знала, что создана вовсе не для этой женщины. В тщетной попытке охладиться Элси закатала рукава, и ее веснушчатые предплечья покраснели. Никогда ей, бледной англичанке, не адаптироваться к калифорнийскому солнцу.

Элси нервно поглядывала на свои туфли, пока стояла на крыльце. Дом она легко нашла – недаром они с Беверли несколько месяцев переписывались.

Когда же дверь отворилась, когда возникла Беверли – открытое гладенькое личико, глаза голубые и прозрачные, как пара бассейнов, целая копна пшеничных волос, – Элси прониклась ощущением собственной непривлекательности. Дом оказался под стать хозяйке – просто прелесть. Было полно вещей, которые Элси не могла себе позволить: телевизор «Сони», телефон «Принцесса» – той модели, где подсвеченный циферблат служит еще и ночником. Слишком напоказ, отметила Элси. В кухню шли через холл, мимо гостиной, заставленной мебелью с обивкой горчичного оттенка; а вот такую репродукцию – портрет китаянки – считает своим долгом повесить в доме, наверное, каждый состоятельный человек.

На пороге кухни Элси вконец стушевалась: у разделочного стола, опираясь на него локтем, сидела ослепительная рыжеволосая женщина лет примерно на десять старше Беверли и самой Элси. То и дело она подносила сигарету к густо-алым губам, и дым клубился вокруг нее, ненатурально живописный, как на рекламных щитах вдоль Родео-драйв. Вот сигарета отложена; вот сверкнула улыбка. Под потолком громко тикали часы. Элси стояла потрясенная.

Иначе, совсем иначе представлялись ей сестры по несчастью. Смиренными, раздавленными виной – вот какими Элси их видела. Такая женщина по улице пройдет – ничьего взгляда не зацепит. О такую можно вытирать ноги, водить ее за нос, бегать налево. Словом, Элси ожидала встретить себе подобных.

Беверли наполнила ее бокал, а дальше… дальше день, под покровом винных паров (пили шардоне и коктейли на основе водки) незаметно перетек в вечер. Коктейли были для Элси в новинку. Свои вечера она проводила за Диккенсом и настольной игрой «Головоломка Архимеда». Ее мигом развезло. Ели то, что состряпала, точнее, разогрела Беверли, – лазанью бренда «Кухня Сары Ли», не комментируя и даже словно не замечая того факта, что лазанья сильно передержана в духовке – ведь шел разговор «за жизнь». Обсуждали бывших мужей и то чудовищное, что судьба, по капризу, уготовила им троим. Не раз и не два Элси тайком щипала себя: события и обстоятельства, которые она таила, не смея довериться ни единой душе, лежали на столе, препарированные, хотя со стороны могло показаться, что три женщины пережевывают последнюю серию «Обнаженного города»[33]. Искренность, как собственная, так и чужая, ошеломила Элси, привыкшую все переживания копить под кожей и винить в случившемся себя одну. Теперь она сделала надрез, явила новым подругам свою кровь.

Голос Марго звучал слишком громко, да и, если уж по-честному, сама Марго чуточку раздражала. Ну да – тем, что, судя по поведению, недостаточно мучилась из-за своего прошлого. Другое дело Беверли: она чувствительнее, мягче. Хотя и собранная, и в руках себя держит, но детская ранимость нет-нет да и прорвется сквозь внешнюю уравновешенность. Ее определенно покоробили грубые слова Марго.

– Они просто скоты, наши бывшие, – бросила Марго и коснулась мизинцем накрашенных губ.

– Ну… – начала Беверли.

Марго расширила глаза.

– В смысле – ну?

– В смысле, Генри был хорошим отцом, – нерешительно произнесла Беверли. – В Бенджамине души не чаял. Покупал ему игрушки на Рождество, готовил сэндвичи с арахисовым маслом и мармеладом, а еще гавайский пунш.

– Держи пять.

Марго протянула руку, и Элси подивилась сердечности между ней и Бев, доверительности, даже привычке друг друга подначивать.

– По-твоему, если человек на лужайке поиграл в мячик с сыном, так ему простительно девушкам глотки резать?

Элси вся сжалась; она думала, Беверли вспылит. Но та отвечала спокойным тоном:

– Я всего лишь имела в виду, что одно другому не мешает: Генри мог быть и опасным преступником, – Беверли раскрыла ладонь, – и нежным отцом.

Пальцы другой ее руки разжались, и обе ладони оказались рядом, словно чаши весов, находящиеся в балансе.

Марго надула щеки и выпустила воздух с характерным звуком.

– Какая глупость.

Элси, как зачарованная, следила за их пикировкой. Вот Беверли наклонила голову, изображая терпение, и задала вопрос:

– А что тебе, Марго, сказала доктор Гарви?

Позднее Элси узнала, что обе ее подруги наблюдаются у одного психолога с тех пор, как арестовали их мужей. Марго закатила глаза и, пародируя четкий британский выговор, выдала:

– «Вам следует исключить из лексикона слово „глупость“ и производные».

После чего затянулась сигаретой, которую небрежно вертела в пальцах.

– Только, бывает, другого слова и не подберешь. Я сейчас не про тебя, Бев; есть ведь и другие жены.

Другие жены? Элси была заинтригована: чтобы Марго и Беверли, после всего случившегося, в таком тоне обсуждали женщин, которые прошли тот же самый ад?

– Возьми, к примеру, жену этого Харбинджера. Ну разве не дура?

– А кто она такая? – решилась спросить Элси.

– Неужели не помнишь? – Марго выдохнула дым. – Она все не верила, что ее муж – серийный убийца. Развернула целую кампанию в защиту невинного, репортерам твердила, что копы не того арестовали.

– Ну и что же?

Элси перевела взгляд с Марго на Беверли и обратно. Наверное, чего-то она недослышала или недопоняла.

– Эта женщина за мужа стояла горой.

– А муж в итоге пошел на сделку со следствием, – отчеканила Марго. – Чтобы избежать электрического стула, сознался в двадцати пяти убийствах. В двадцати пяти! Он приучил жену звонить ему по интеркому, если она соберется войти в гараж.

– Ну а если она не знала…

– Она нашла в доме матрас – весь в кровище! – взвизгнула Марго.

– Не было никакого матраса, – возразила Беверли. – И ковров тоже. Он их загодя убрал.

– То-то и оно, – Марго азартно наставила на Беверли указательный палец. – Потому что на лучшем в доме ковре он не одну женщину прикончил.

– Вон как! – протянула Элси. Вышло глупо.

– Это даже не дымящийся пистолет, верно? Это все равно что муж к твоей голове приставил пушку и говорит: «На случай, если ты не заметила, милая, – у меня есть одна слабость. Люблю мочить людей».

– Я слышала, этой миссис Харбинджер написала письмо мать одной из жертв – не какое-нибудь, а сочувственное.

Элси заметила: Беверли знает, как успокоить Марго, как направить разговор в другое русло, если ссора близка.

– Просто муж ее обманывал, – продолжала Бев. – Просто она искренне считала его хорошим человеком. Не думала, что он – выродок.

«Выродок». Интересное определение. Элси не торопилась применить его к Альберту, хотя считала, что очень многие назвали бы его выродком, и не только за убийства.

Впервые она увидела Альберта в школе. Он стоял у доски; Элси за первой партой держалась так, будто проглотила палку. До нее долетело фырканье одноклассниц. Действительно, на учительском вязаном жилете красовались пятна – засохший суп; а живот, хотя и самую малость, но все-таки нависал над брючным ремнем. Зато нечто в его глазах заинтриговало Элси. Взгляд был прямой, подтверждающий: знаю, мол, что смеетесь надо мной, – но я выше переживаний по этому поводу.

Альберт преподавал у них английскую литературу – любимый предмет Элси. Прилежная на всех уроках, на литературе она была особенно внимательна. В какой-то момент с трепетом поняла: она жаждет показать учителю, что имеет дар художественного слова.

Но вот он швырнул ей на парту проверенное сочинение. Элси, потрясенная, увидела «С», прочла приписку: «Мне кажется, ты можешь лучше». С тех пор у нее была одна цель – добиться от Альберта Мосса отметки «А». Все ее усилия сконцентрировались на этом; каждую неделю она изощрялась в слоге, надеясь рано или поздно впечатлить его.

За следующее сочинение Альберт Мосс поставил ей «D» и приписал: «Останься после уроков».

Чтобы у Элси – и «D»? Немыслимо. Она в жизни «D»[34] не получала.

– Да не «D» у тебя, не бойся, – сказал Альберт Мосс, криво усмехнувшись (Элси караулила его под дверью). – Я хотел с тобой побеседовать, случая только ждал.

Элси просияла, будто внутри у нее затеплили печку.

С того дня она оставалась в школе после урока литературы. Они с Альбертом Моссом говорили об Эрнесте Хемингуэе, о Дилане Томасе, о Зоре Ниэл Херстон[35].

– Для всех этих, – сказал он однажды, так близко подойдя к Элси, что волоски на ее предплечье встали дыбом, словно каждый из них тянулся к нему, – ты – не от мира сего. Услышишь такое в свой адрес – плюнь. Ты уникальная, в этом все дело. У тебя выдающиеся способности, Элси.

«Выдающиеся способности». Элси катала эту фразу на языке, будто мраморный шарик. А слова насчет мнения о ней одноклассников старалась забыть. Сама она ничего такого по отношению к себе не замечала, но учителю, конечно, виднее.

Потом он принес ей книгу, протянул задней стороной обложки кверху.

– Этот текст у меня ассоциируется с тобой, Элси.

Шагнул ближе; показался взволнованным – Элси отметила, что он дышит прерывисто. Взяла книгу – дешевое издание в бумажном переплете; перевернула лицевой стороной вверх. Прочла: «Любовник леди Чаттерли». Она слышала об этом романе. Знала, что в США он под запретом. И знала, почему. Частица ее души запротестовала: «Верни книгу, Элси, ступай домой». Но рядом был тот, кто разглядел ее душу, оценил ум и одаренность, в то время как все остальные (теперь Элси в этом не сомневалась) ни понять, ни принять ее не могли.

Альберт Мосс погладил Элси по щеке.

– Моя английская роза, – прошептал он.

– Если женщину обманули, это еще не значит, что она глупая, – подытожила Беверли, видимо, завершая спор с Марго. – Вспомни ситуацию десятилетней давности. К женщинам относились не так, как сейчас: их видели, но не слышали.

– А по-твоему, что-то изменилось? – съязвила Марго. – По-твоему, от нас ждут другого?

– Не знаю, – Беверли откинулась на спинку стула. – Просто в пятидесятые считалось, что жена… – Она обеими руками «закавычила» в воздухе следующую фразу: – «Не должна спрашивать мужа, куда он собрался»[36]. Вот и выходит, что десять лет назад женщину легче было обмануть.

– Ну а сейчас? Сейчас какое у них оправдание?

– По-моему, некоторые просто закрывают глаза – может, и бессознательно; просто абстрагируются от наклонностей своих мужей.

– А вот ты сама чем бы такое объяснила, каким стремлением? – спросила Марго. – Нет, я правда не понимаю.

– Во-первых, тут желание сохранить семью, – отвечала Беверли. – Некоторые женщины… они воспринимают злодеяния мужей как некую болезнь. Это слова доктора Гарви, не мои. Им кажется, что мужа сразил недуг, а их задача – помочь излечиться.

– Я же говорю: дуры.

Элси было известно: у Беверли положение совсем не то, что у нее самой и у Марго. В отличие от Беверли, они не имеют детей, которых надо выводить, отчаянно лавируя, из последствий шока. Каково это: жить с осознанием, что родила от серийного убийцы?

– Далее, есть страх, – продолжала Беверли. – Жена боится восстать против мужа, боится за себя и за детей, боится, что ей не поверят.

– Гм, – отреагировала Марго.

– Наконец, диссоциация: неужели доктор Гарви тебе о ней не говорила?

– Да я не знала, как перетерпеть ее сеансы!

Беверли неодобрительно покачала головой.

– Доктор Гарви считает, что есть связь между травмой и диссоциацией. Мозг выстраивает защиту – от правды, от нас самих, от других. Это как… как неосознанное отстранение от реальности, попытка похоронить воспоминания, чтобы выжить.

– Отрицание, иначе говоря, – сухо констатировала Марго.

– А вот и нет. Это сложнее, чем отрицание.

От новых терминов у Элси пухла голова. Взять диссоциацию; о ней Элси раньше не слышала, но мигом поняла суть – и содрогнулась. Похороны воспоминаний – это ей знакомо. Она умеет изъять ситуацию из разума: сколько раз это делала в детстве, потому и выкарабкалась.

На время она потеряла нить разговора, а когда внимание вернулось, услышала:

– …Вдобавок очень трудно полностью отмежеваться от человека, с которым уже провела полжизни, особенно если у женщины нет своих доходов и дети на руках, – рассуждала Беверли. – Вот вы знаете, сколько женщин не имеют даже своего банковского счета?

– Допустим. – Соглашается Элси. – И все равно, едва ли проблема будет решена, если ради детей продолжаешь жить с сущим мясником.

Никто никогда не говорил при Элси об убийстве так, как это делала Марго, которая швырялась самим этим понятием, гоняла его, как котенок гоняет клубок ниток.

– Соглашусь: чрезвычайно разумно отмежеваться от человека, совершающего умышленные убийства. Как по-твоему, а, Бев? – поддразнила Марго и продолжала, глядя на Элси и Беверли: – Вот что, девочки. Давайте-ка заключим пакт – он нам всем троим не повредит.

Теперь она пристально смотрела на Беверли.

– Давайте вычеркнем их из наших судеб. Навсегда.

От Элси не укрылось, как дрогнули брови Беверли.

– Никаких посещений, – продолжала Марго. – Для меня, понятно, это не проблема. Никакой переписки, никаких «а может» и «а если». Для нас они мертвы. Опять же, в моем случае все просто, а вам, девочки, надо предпринять некие усилия. Короче, они для нас отныне не существуют. Договорились?

Марго протянула руку к ним обеим. Элси пожала ее – не сразу, но с несомненной твердостью.