Было несколько знаков. Но Кёнэ их упустила.

Будь она более рациональной, наверняка бы поняла, что бабушка приходила не ради встречи с ней. Полиция никого не пропускала на место убийства. Как тогда она узнала о том, что произошло? Кёнэ предположила, что Чисон сообщила ей об этом. Поспешные выводы. Такого в жизни совершать нельзя.

Для Кёнэ бабушка всегда была человеком-загадкой. Потому что она действовала вне законов, принятых в их семье. Она могла повлиять даже на дедушку, который был самым главным в доме. Она могла ходить по кухне, но не вмешиваться в то, что там происходило. Ей было запрещено посещать учебные классы, но она уже давно перечитала все эти книги. Это была она – Чон Огёп.

Но сейчас Кёнэ исполнилось двадцать шесть лет. Она уже не была тем ребенком, который прятался в амбаре и считал лапки у проползающих мимо сороконожек.

Чарльз Батлер наблюдал за тем, как рабочие пчелы производят воск из восковых желез в брюшных сегментах. Пчелы пережевывают воск, который выделяется из желез, до тех пор, пока он не станет прозрачным, и тщательно формируют из него ячейки, из которых состоят соты колонии.

Пчела может производить воск на тринадцатый день жизни. Это очень энергозатратный процесс, поэтому пчелы начинают его, только когда уверены, что жить в этом месте будут долго.

Кусочек воска, который нашли на месте преступления, был доказательством того, что пчелы как раз собирались строить новый улей. Но температура упала до нуля в ту ночь. А пчелы умные существа. И вряд ли бы они покинули свои ульи на пасеке и стали строить новые при таких низких температурах. Кроме того, не было признаков роения. Они могут, конечно, собраться в одном месте и поддерживать температуру движением мышц и крыльев, но воск появляется только при температуре выше тридцати градусов.

В комнате, где нашли труп, всю ночь горел огонь. Причина поддержания температуры в помещении была не совсем понятна, особенно если учесть, что хозяйка и Чисон жили в разных частях дома и каждая комната отапливалась отдельно. Если задуматься над вопросом, когда корейцы начинают отапливать комнату для приема гостей, ответ будет очевиден. В день их визита.

Но в тот вечер Сона никого не ждала. Чисон, приехав из деревни, еще не обзавелась друзьями в городе. Ее отец в это время был в трактире. Значит, был еще кто-то, о ком Чисон не рассказала полиции, кто мог спокойно прийти в дом ночью и кто раньше всех узнал о смерти хозяйки. По всем признакам это была Чон Огёп.

– Да, точно. Решила прийти встретиться с ней на рассвете.

Наконец, Чисон заговорила:

– Она предложила встретиться. Это было очень неожиданно. Я не знала причину. Чон Огёп ездила в Инчхон. Сказала, что вернется на последнем поезде, как закончит дела. Хозяйка отправила меня спать пораньше, я проверила огонь в печи и легла. В тот вечер госпожа пришла. Она сказала, что позаботится обо мне, и попросила никому не говорить, что приходила. Не хотела лишних вопросов. В тот день отменили последний поезд.

Нет, подумала Кёнэ. Последний поезд отменили за сутки до этого. Пассажиры получили извещение и могли пересесть на другой поезд. Так же, как и сотрудник фармацевтической компании тестя Мориямы Мине, который прибыл вместо него. Огёп специально приехала раньше.

Надо с ней поговорить. Надо послушать ее объяснения либо оправдания. У Кёнэ было на это право.

– А где сейчас бабушка?

Чисон ответила, запинаясь, делая вид, что пытается вспомнить:

– А вы разве не встретились?

– Что ты имеешь в виду?

– Госпожа сказала, что пошла на встречу с вами. Примерно час назад.

Час назад Кёнэ как раз была в школе. Она задумалась, прикусив губу.

Позже, вспоминая этот момент, Кёнэ пыталась понять, почему умный и хладнокровный человек постоянно совершает одну и ту же ошибку. А потом топчется на месте, будучи уверенным, что стало намного лучше, и в итоге подчиняется эмоциям, кипящим, как магма вулкана, в попытке найти правильный ответ.

Тогда тоже были знаки. Но Кёнэ их совсем не замечала.

Люди шептались на улице. Прохожих было больше, чем обычно, и многие были напуганы. Но они боялись не японских полицейских или жизненных невзгод, а чего-то более фундаментального и первобытного. Звуки вздымающегося пламени, клубы дыма, волны обжигающего жара. Пожар был такой силы, что говорили, будто его видно из центра города.

Кёнэ ничего не понимала. В какой-то момент она осознала, что бежит. Она задыхалась, пот струился по спине. Был полдень. Она мчалась со всех ног с растрепанными волосами, словно обезумевшая. Вряд ли бы в мире нашелся кто-то, способный это повторить.

Тот самый дом, который молодая девушка, рано ставшая вдовой, купила и переделала в гостиницу, тот самый дом, который когда-то построил напоказ, а потом продал за бесценок предприниматель, вложивший все свои деньги в золотые прииски, был охвачен пламенем.

Позже на вопрос журналистов, зачем она вбежала в горящий дом, Кёнэ промолчит. В документах полиции будет отражено, что она пыталась спасти образцы насекомых, которые были в ее кабинете. Но на самом деле она стояла перед пламенем и совершенно не думала ни об образцах, которые собирала целый год, ни о материалах исследований, ни о ценных книгах, ни даже о своей названой бабушке. Все мысли были о том, во сколько Окхва вернулась в гостиницу. Кёнэ вбежала в ворота, охваченные пламенем, и вдруг услышала раздирающий крик, доносящийся из толпы:

– Кёнэ, Кёнэ! Успокойся!

Чья-то сильная рука схватила ее, и девушка упала на землю. Она пыталась отбиться ногами, но кто-то удерживал ее, скрутив руки и не давая подняться. Кёнэ не понимала, что происходит. Она пыталась разглядеть того, кто ее остановил, но казалось, что мозг не воспринимал информацию. Все лицо было в саже, на щеке следы от ногтей, словно вот-вот побегут слезы.

Кто это? А, это Тона. Почему он меня удерживает? Почему у меня кожа под ногтями? Сона так же умирала? Почему я не дышу? Кто сдавливает мое горло? Сона испытала то же самое?

Никто не давил на горло. Дышать было сложно из-за дыма. Приехали пожарные. Огонь бушевал долго, от дома остались только черные обгоревшие руины. Все это время Тона крепко обнимал Кёнэ, не позволяя ей, словно бабочке, полететь на пламя.

* * *

Чон Огёп жила уже очень давно. Она видела, как разрушается страна, возрождается и рушится снова. Застала смерть вана[15], видела, как разгневанный народ с государственными флагами в руках встал на защиту независимости, заполонив улицы города. Видела, как эти события забылись, что-то пересматривалось, кого-то сажали в тюрьму, забывали обо всем, потом опять вспоминали. Такая вот неспокойная жизнь. Среди этих событий самым печальным был арест после неудачной попытки сбежать. По крайней мере, до сегодняшнего дня.

Затылок был мокрым. По лбу текла кровь, из-за чего все вокруг было окутано красной пеленой. Чон Огёп с трудом подняла голову. Огонь тянулся вверх, словно языком с жадностью поглощая все на своем пути, разбрасывая клубы дыма в попытке поджарить все живое вокруг.

Огонь из бутылки, брошенной поджигателем, перекинулся на стол и уничтожил то, что там было, превратив в гору пепла.

Чон Огёп протягивала руки, пытаясь ползти среди языков пламени. В ней еще была сила. Наверное, если не будет сил встать, она выползет из этой западни. Пока не стало слишком поздно. Надо обязательно предостеречь Кёнэ, рассказать о человеке, который на нее напал. Сона погибла от его рук, теперь и ее названая внучка была в опасности.

Чон Огёп ползла, тяжело дыша. В этот момент в углу комнаты что-то задрожало. Очень похожее на свернутый комок одежды. На полу лежала маленькая девочка. Она еще подавала признаки жизни. У Чон Огёп чуть сердце не остановилось. Девочка еще была жива.

Когда ребенок появился в углу комнаты, Чон Огёп очень удивилась, но не смогла повернуть голову. Она по очереди смотрела то на открытую дверь, то на девочку. В последний момент с трудом доползла до нее и накрыла своим телом. И тут же на них обрушился потолок.

* * *

Запах масла

Запах кунжутного масла был повсюду. Где-то жарили рыбу и мясо, готовили суп на рыбном бульоне с белыми рисовыми клецками, варили осьминога в большой железной кастрюле.

В канун Нового года по лунному календарю женщины были заняты подготовкой стола. Носили из кладовой то соус из морепродуктов чоткаль, то сладковатый рисовый напиток сикхе. Мужчины готовили поминальный стол для кормления духов предков. Генерал-губернатор провозгласил своим указом празднование Нового года по европейскому стилю, критикуя старомодные, отставшие от жизни обряды, связанные с лунным календарем. Но именно этот Новый год считался корейцами настоящим праздником.

Запах масла кружил в воздухе. Люди суетились, бегали – каждый был занят своим делом. Поэтому в доме не сразу заметили исчезновение младшей внучки, так горячо любимой всеми. Стоял поздний вечер, обряд поминовения предков завершился, и можно было выдохнуть.

Как гром среди ясного неба! Больше всех досталось старшей невестке за то, что не уследила за ребенком. Старший сын, который выслушал упреки отца, молча поглядывал на жену. Все распределились на небольшие группы и отправились на поиски. Пока они с факелами в руках искали девочку в лесу, у колодца, маленькая Кёнэ пряталась в амбаре. Устав плакать, она уснула. Проснувшись, испугалась темноты и снова заплакала. Так повторялось несколько раз. Кёнэ плакала, засыпала, просыпалась и опять плакала. Вдруг услышала мужской голос. Он звал ее. Но она побоялась выйти, испугавшись наказания за свой поступок. А еще можно было получить от старшего брата. Съежившись, Кёнэ осталась сидеть в амбаре. Голос удалялся. Когда стало совсем тихо, дверь неожиданно открылась.

Кёнэ вскрикнула и закрыла глаза. Но в амбаре было по-прежнему тихо и темно. Не было ни яркого света, ни криков «Нашлась!». Она осторожно открыла глаза. Перед ней с факелом в руках стояла Чон Огёп. Здесь, в дверях, под светом огня в красивом национальном костюме, даже несмотря на седину и появляющиеся морщинки, она была самой красивой из всех, кого Кёнэ встречала в своей жизни. На фоне темноты ночи, держа в руках единственный источник света, она была похожа на дух, мудрый и добрый, как из волшебной сказки. Она тихонько подошла к испуганной девочке и села рядом.

– Ну и что с пальцем?

Среди девушек в Корее существовало поверье. Если на Новый год по лунному календарю уколоть иголкой руку, потеряешь палец. Ходили суеверия, что пальцы начнут гнить и отваливаться по одному. Поэтому ни в день Нового года, ни за день до него нельзя было заниматься шитьем.

Кёнэ было очень интересно узнать, действительно ли такое может случиться. Встав пораньше, она взяла мамину шкатулку с нитками и, пока никто не видел, попробовала сделать несколько стежков. Оставалось только ждать. Действительно ли палец начнет гнить? Когда это случится? Процесс начнется через несколько дней или сразу после шитья? Первым сгниет палец, который коснулся иглы? А если все десять пальцев были задействованы, с какого пальца все начнется?

Кёнэ не знала, что шелковую ткань, на которой теперь красовались ее неровные стежки, мама берегла еще с самого замужества. И теперь она, уставшая от подготовки к празднику, очень разозлилась на дочь и сильно ударила ее по ладошке. Испугавшись последующего наказания и с болью обиды, Кёнэ выбежала из дома и спряталась в темном пустом амбаре.

Она смотрела на ладонь. Все было в порядке, только пальцы немного опухли и покраснели. Уже потом, повзрослев, она сможет сказать, что доказала несостоятельность суеверий. Тогда в амбаре Кёнэ не знала таких слов, но десять пальцев своей собеседнице показала. Она была уверена, что бабушка в этот момент улыбнулась, хотя в темноте разглядеть ее реакцию было сложно.

– Надо выходить? – спросила Кёнэ испуганным голосом.

Бабушка молча закрыла дверь. Вместе со скрипом в амбар вновь пришла темнота. И лишь благодаря слабому лунному свету и какому-то шуршанию, похожему на признаки присутствия человека, Кёнэ понимала, что бабушка села рядом.

– Необязательно это делать прямо сейчас. Давай посидим еще.

* * *

Звук часов наполнял больничную палату повышенной комфортности. Кёнэ не слышала этого. Мыслями она была где-то далеко. Не могла даже примерно предположить, сколько прошло времени, не говоря уже о том, чтобы слушать, как бегут стрелки.

Окхва даже после окончания лечения лежала на кровати словно мертвая. Сразу после пожара ее отвезли в государственную больницу неподалеку. Но потом перевезли в частную, чтобы избежать встречи с отцом, который приехал в город, как только узнал о случившемся.

В пустой палате он пришел в ярость, плакал и громко кричал:

– Это все из-за вас!

Кёнэ не смела ничего возразить. Разъяренный, он готов был наброситься с кулаками, но Тона успел его удержать.

Решение перевезти пациентку без сознания было принято тетей девочки. Оно было обосновано необходимостью обеспечить племяннице спокойное существование подальше от свирепого отца. Кёнэ не возражала, для нее самым главным было то, что больница находилась не так далеко. С тех пор как случился пожар, она словно пала духом.

По заключению лечащего врача, состояние пациентки не давало поводов для беспокойства. Дыхание было ровное, несмотря на то, что она надышалась дымом. Потолок упал довольно быстро, что позволило избежать скопления дыма. Окхва была вся в бинтах, но, к счастью, на лице шрамов не было. Чон Огёп вовремя накрыла ее собой.

Окхва лежала в одноместной палате, а все расходы взяла на себя ее тетя. Поэтому, когда раздался звук открывающейся двери, Кёнэ подумала, что женщина пришла навестить свою племянницу. Но это был другой человек. У Кёнэ от неожиданности даже перехватило дыхание.

Кёнэ стояла в коридоре перед больничной палатой, опустив голову. Тона подбежал к ней, вид у него был взволнованный. Он позвал ее тихо по имени, но никакой реакции не последовало. Молодой человек искренне переживал, что Кёнэ винит его в том, что произошло во время пожара. Но сам Тона не мог спокойно стоять и смотреть, как девушка бросилась в горящий дом. Он еще раз тихо позвал ее по имени:

– Кёнэ, с тобой все хорошо?

– Спрашиваешь, все ли со мной хорошо? – В ее голосе прозвучали металлические нотки.

Она уже давно ничего не говорила, только молча сидела в палате. Тона винил себя за этот неуместный вопрос. Конечно, ничего хорошего сейчас быть не могло.

– Прости меня.

Молодой человек с трудом произносил слова. Кёнэ была вымотана последними событиями, но Тона набрался смелости и сказал:

– Кёнэ, сегодня шестое апреля.

Сегодня Кёнчжин вернулся в Корею. Он ждал ее в их родительском доме. Кёнэ все это время находилась в больнице, глядя пустыми глазами на маленькую девочку. Было видно, что она забыла про их с братом договоренность. Неожиданно Кёнэ спросила:

– Ты читал сегодняшние газеты?

– Газеты?

Тона покачал головой. Он был так занят, что времени на чтение прессы у него совсем не было. Кёнэ тихо выдохнула.

– Понятно, идем.

Она встала. Теперь в замешательстве был Тона.

– Если тебе сложно, можно и не ходить. Я поеду один и расскажу твоему брату о том, что произошло.

– Думаешь, твои слова смогут его убедить?

Тона не смог подобрать подходящего ответа.

– Просто будь со мной рядом. Понял?

Кёнэ выглядела очень слабой, словно вот-вот упадет в обморок. Тона схватил ее за руку со словами:

– Да, конечно!

Родительский дом Кёнэ был большим и красивым. Строение делилось на две части, лицевую – в европейском стиле и внутреннюю – в традиционном корейском. В европейской части принимали гостей, а жизнь домочадцев протекала в привычной обстановке традиционного корейского дома. В списках гостей значились чиновники высоких рангов генерал-губернаторства, директора японских компаний и кидзоку – представители высших слоев корейского общества. После смерти отца Кёнчжин жизнь семьи тоже перенес в европейскую часть дома, а традиционной уже никто не пользовался. В связи с этим работникам пришлось заново обустраивать комнаты, покупать и устанавливать новую мебель.

Молодой хозяин дома считал европейский стиль более изящным и удобным. Все лучше, чем проводить всю жизнь на полу, словно какой-то жук. Но в то же время он приспособился и к стилю японского дома.

Подражая европейскому стилю, в доме установили огромное количество мебели, слабо напоминающей домашнюю. Здесь даже стало трудно дышать. Всякий раз, когда Тона входил в дом, он задавался вопросом, почему Кёнэ постоянно находит оправдания и придумывает разные уловки, чтобы держаться от него подальше.

Кёнчжину было около сорока, и разница в возрасте с сестрой была похожа на разницу между дядей и племянницей. Говорили, что у них еще был младший брат, но он умер в раннем детстве от болезни. Деталей Тона не знал. Ему всегда было не по себе от разговоров о том, что Кёнчжин умело внушал людям страх, пользуясь своей солидной внешностью, помноженной на его положение и состояние. У него были острые черты лица и низкий грубый голос.

– Насколько я понимаю, ты продолжаешь вмешиваться в расследование дела об убийстве той кисэн, – начал разговор Кёнчжин во время их совместного обеда.

Кёнэ промолчала. С самого начала она лишь формально ответила на вопрос о том, как у нее дела, и даже когда Тона, стараясь избежать неловкой ситуации, рассказывал какие-то незначительные истории, не проронила ни слова. Она ограничилась буквально парой фраз, обращенных к персоналу, прислуживающему за столом.

Кёнэ молча взяла палочками немного салата из морской капусты.

– Ответь мне, – холодно произнес Кёнчжин.

– Что? – неохотно ответила Кёнэ с таким видом, будто у нее болел живот.

– Что? И это все? Почему ты продолжаешь туда вмешиваться?

Он был не из тех, кто пытается скрыть свои эмоции в кругу семьи. Даже дураку было понятно, что Кёнчжин злится. И с закрытыми глазами можно было восстановить его разгневанное выражение лица и с закрытыми ушами представить недовольство в голосе. Кёнэ положила палочки на стол.

– Это была просьба бабушки. Обстоятельства сложились так, что полиции нужна была помощь. На месте происшествия были пчелы.

Кёнчжин нахмурился. Он не дослушал окончание фразы, которое больше было похоже на оправдание.

– Бабушки? Ты до сих пор продолжаешь ее так называть?

– Она была в браке с нашим дедушкой. Как мне еще ее называть?

Кёнчжин стукнул по столу, так что работники съежились.

– Никакого воспитания! Ты этому научилась, уехав за океан?

Тона тут же вмешался в разговор:

– Успокойтесь, пожалуйста. В кои-то веки семья собралась вместе!

Кёнчжин смотрел на собеседника, с трудом изображающего улыбку на лице, и попытался уничтожить его взглядом. Теперь искры ярости полетели в его сторону.

– Что ты улыбаешься? Ты говорил, что занимался вскрытием. Почему не отговорил ее совать нос в это дело?

– Но ведь в итоге Кёнэ поймала преступника и все закончилось. Не сердитесь.

Тона говорил очень медленно. Кёнчжин сдержал короткую улыбку.

– Преступника? Ты сейчас о том самом зяте директора японской фармацевтической компании?

– Да, все верно. Теперь люди с большим уважением смотрят на Кёнэ.

– Это стадо никогда не понимает, что делает.

Кёнчжин немного успокоился. Кёнэ сидела за столом злая, держа в руках палочки для еды. Старший брат смотрел на нее пронизывающим взглядом.

– Все закончилось, проехали. Но если ты еще хоть раз вляпаешься во что-нибудь подобное, будь готова к тому, что мы перестанем общаться.

Трапеза закончилась в атмосфере холода и отчужденности. Кёнчжин, недовольно поглядывая то на Кёнэ, то на ее жениха, вдруг сказал:

– Ты уходишь! А ты, сестренка, остаешься. Нам надо поговорить.

Тона колебался, не желая расставаться с Кёнэ. Она держала его за руку, пытаясь успокоить. Тона повернулся, пытаясь найти понимание в глазах Кёнчжина.

– Все хорошо? – Он говорил очень тихо, но последовавшая реакция Кёнэ ничего не вызвала, кроме удивления. Девушка улыбнулась. Впервые с начала разговора.

– Да, не переживай. Скоро закончим.

Тона на какое-то мгновение был сбит с толку таким ответом. Кёнэ внимательно следила за братом и притянула своего жениха, держа его обеими руками за рубашку. Будто сама хотела ее надеть. Ее губы, скользнув по его щеке, достигли уха. Она что-то шепнула, очень коротко. Тона замер на секунду в недоумении и потом расслабился.

– Когда планируете свадьбу?

Кёнчжин задал этот вопрос, как только они зашли в кабинет. На полках было очень много еще не прочитанных книг, а на элегантном столике работники аккуратно разложили свежие газеты. Тона посмотрел на них краем глаза и ответил:

– Думаем пожениться летом.

Изначально планы были на май. Но теперь, когда все образцы сгорели, не было необходимости спешить.

– Долго ждать, – отрезал Кёнчжин.

– Но ведь свадьба – это очень серьезное событие.

– Есть что-то, что может помешать церемонии?

– Вам не о чем беспокоиться! – Тона отрицательно помахал рукой.

Кёнчжин расположился в кресле, удобно облокотившись на спинку, и жестом пригласил собеседника присоединиться. Сидя в кресле, Тона все так же посматривал на газеты. Его внимание привлекла статья под заголовком «Смерть в опиумном притоне – в деле появился анонимный свидетель».

– Разбираетесь в опиуме?

– Что? – спешно переспросил Тона.

– Вы же врач, основы-то должны знать.

– Да, конечно.

– Теперь о деле, но это конфиденциальная информация. Директор японской фармацевтической компании завтра-послезавтра уходит в отставку. Был кандидат на его место, человек недалекий, но он сейчас в тюрьме благодаря усилиям твоей невесты. Вот я и подумал, а не создать ли нам новую компанию, которая будет заниматься лекарствами. А еще было бы хорошо заполучить государственный контракт. Для корейских предприятий это большая удача. Но даже если не получится, можно будет построить бизнес на продаже морфия. Возьмешься за дело?

– Хорошая идея, – ответил Тона машинально.

– Правильно. Когда вы поженитесь, ты сможешь распоряжаться состоянием Кёнэ по своему усмотрению. Можно будет потратить на свое дело. Так что не расслабляйся.

Кёнчжин продолжал что-то рассказывать о ведении бизнеса, но Тона мыслями был уже где-то в другом месте.

* * *

Дежурный по зданию, ощущая неловкость, озадаченно чесал затылок. Сгорбленная спина и кривые руки говорили о том, что в юности он много трудился на тяжелой работе.

– Вообще, этого делать нельзя, но я вам доверяю. – С этими словами он передал ключи. – Что бы ни случилось, я не смогу помочь. Если вас поймает хозяин, действуйте по обстановке.

– Поняла, – коротко ответила Кёнэ и, прислушиваясь к удаляющимся шагам смотрителя, закрыла дверь в комнату.

Очень скромное пространство. Для комнаты в общежитии места было достаточно, но здесь помещались только кровать, книжный шкаф и письменный стол. Спрятать что-либо было практически невозможно. Для начала Кёнэ простучала ногами каждый дюйм пола. Он был скрипучим, но ничего подозрительного не заметила. Она внимательно осмотрела кровать, потом шкаф, в котором стояли книги по фармакологии и литературе в каком-то особом порядке, вытащила их, чтобы проверить все полки, но ничего не обнаружила, кроме пыли.

Под кроватью был только чемодан. В нем лежали два старых мужских костюма и пара ботинок. Кёнэ поочередно открыла ящики стола, но и там не нашлось ничего подозрительного. Письменные принадлежности и тетрадь, коробочка с леденцами, носовой платок, еще что-то по мелочи. Кёнэ отодвинула стол и обследовала его заднюю стенку. Она прощупала одеяло и матрас, но и здесь ничего не нашла. Девушка взяла в руки линейку.

Если измерить всю мебель в комнате, это не займет много времени. Рука остановилась на втором ящике стола. Внутренняя и внешняя часть отличались по размеру. Проведя рукой по дну ящика, Кёнэ нащупала следы от царапин. Аккуратно двигаясь по контуру, она попыталась просунуть в щель пальцы. Она очень старалась не шуметь. Оказалось, что у ящика двойное дно. В невинно чистом интерьере комнаты обнаружились женские украшения со следами побагровевшей от времени крови, пузырек с крысиным ядом, прядь волос и наручные часы с порванным ремешком.

Кёнэ осторожно кончиком пальца разделила волосы в найденной пряди. Они были разной длины. Это были волосы разных людей. Посмотрела на часы. Циферблат размером с перепелиное яйцо. Видно, что это дорогая, изящная вещь, часть гардероба современной женщины.

Ремешок был разорван, будто его мягкую кожу кто-то просто перекусил зубами. На стекле циферблата была трещина, а стрелки не двигались. Они показывали одиннадцать тридцать утра. Кёнэ взяла часы и поднесла ближе к глазам.

Вдруг неожиданно раздался звук поворота ключа в двери. Вряд ли это был дежурный. Он был довольно грузный и не смог бы тихо пройти по коридору. Вернулся хозяин комнаты. Кёнэ вскочила с места, но не было ни окна, ни места, где можно спрятаться. Дверь открылась. На пороге стоял Тона.

Она в первый раз видела у него такое холодное выражение лица. Кёнэ схватила часы. Звук стрелок напоминал удары пульса. Тик-так, тик-так. Двое долго пристально смотрели друг на друга, не двигаясь.

Первым пошевелился Тона. Он медленно закрыл дверь, не спуская глаз с Кёнэ.