Когда Кёнэ прибежала в гостиницу района Тондэмун, то сразу увидела супружескую пару средних лет. Они громко стучали в дверь комнаты, где жила Окхва, Это были родители девочки, каждый немного похож на свою дочь. Но если быть более точным, это она была похожа на них, на этого разъяренного мужчину и на женщину с испуганным выражением лица, стоящую рядом.

– Я тебе ноги переломаю! Где ты этому научилась, дрянная девчонка?

Кёнэ бросилась по коридору, широко шагая, будто по горам в поисках новых насекомых. Мужчина обернулся на звук шагов.

– Вы?! – крикнул он и злобно посмотрел на Кёнэ.

– Прошу прощения, а вы кто?

Мужчина нахмурил брови.

– Кто я? Я отец маленькой девочки, которую вы похитили.

Все-таки нашли. Кёнэ пыталась понять, где они себя выдали. Наверняка их могли заметить те зеваки около гостиницы. Но могли проболтаться и посыльные или подчиненные инспектора, которые не раз приходили сюда после обнаружения тела.

Занятия в школе для девочек должны начаться пятого апреля. Окхва уже сдала все экзамены и показала прекрасные результаты. Тетушка из Кёнсона пообещала оплатить учебу. Все складывалось идеально. Если только исключить этого мужчину, который стоял перед Кёнэ.

– Дорогой… – вдруг осмелилась заговорить мать девочки.

Было не совсем понятно, то ли она пытается успокоить своего супруга, то ли показать дочери, что ее жизнь под присмотром другой женщины никто не считает похищением. Мужчина цыкнул, злобно посмотрел на жену, и она тут же замолчала. Кёнэ так и осталась в неведении, что же хотела сказать эта женщина.

Кёнэ повернула голову, будто предлагая взглянуть на дверь комнаты, где жила Окхва. Она была вся раскурочена, словно специально. Наверное, сначала была попытка психологически воздействовать на ребенка, закрывшегося в комнате, а потом уже перешли к действиям.

– Воры! Я пришел увидеть свою дочь. У вас что, нет родителей?

– Послушайте! Как такое можно говорить! – не выдержав, закричала хозяйка гостиницы.

Мужчина съежился, но потом, стыдясь своей минутной слабости, побагровел от злости.

– Уходите! Иначе я вызову полицию! – сказала Кёнэ уверенно.

Это было больше похоже на блеф. Вряд ли инспектор Сато Масита отправит к ней наряд из-за такого пустяка. Кроме того, ради Кёнчжина и его теневых дел не стоило допускать сюда японскую полицию.

– Хотите звать – зовите. Все эти японские прихвостни чьи-то сыновья или отцы. Посмотрим, как они арестуют человека, который приехал к собственной дочери.

Теперь блефовать начал разъяренный отец. Все понимали, что сегодняшняя разборка не для полиции. Для Кёнэ все происходящее в коридоре выглядело не более чем неинтересной игрой или затянувшейся пьесой. Обе стороны знали, что полиция не будет их слушать. И каждый из участников сцены понимал, что оппоненты тоже все видят, знают и понимают. Но никто не хотел отступать, продолжая врать и запугивать противника. Со стороны это выглядело как театр абсурда.

Мужчина сделал шаг назад, проведя рукой по седым волосам. Он выдохнул и заговорил с мольбой в голосе:

– Послушайте. Не знаю, поверите мне или нет, но я приехал сюда с мыслями о дочери. Думаю, девяти классов девочке достаточно. Но она, видите ли, хочет идти дальше. Она так замуж не выйдет. А если и удастся найти жениха, то кому в доме нужна образованная невестка? Я не могу смотреть на то, как ее жизнь летит в пропасть.

В его словах была доля истины и убежденности в том, что он лучше знает, как должна жить его дочь. Но так он выглядел менее достойно, чем когда кричал и стучал ногой в дверь.

– Не знаю, о чем вы говорите. Я здесь живу одна. Кроме меня и хозяйки, в гостинице никого нет, – ответила Кёнэ решительно.

– Хотите сказать, у меня галлюцинации?

Все это время он был уверен, что через закрытую дверь разговаривает с дочерью, если крик, конечно, можно назвать разговором. Но сейчас, вне себя от гнева, он обратился к хозяйке:

– Можно мне ключи, пожалуйста?

Женщина замешкалась, поглядывая на Кёнэ, но потом достала из кармана бронзовый ключ. Перед тем как открыть дверь, Кёнэ еще раз демонстративно посмотрела на отца девочки. Вскоре послышался лязг замка, и дверь спокойно открылась. Комната была пуста.

Отец девочки недоверчиво заглянул под кровать, несколько раз попытался открыть глухое окно, но комната по-прежнему была пустой. Ничего не менялось. Кёнэ стояла в углу, сложив руки на груди.

– Получается, вы разговаривали с галлюцинацией, – язвительно заметила Кёнэ.

Смущенная женщина вывела под руку своего разгневанного супруга, а Кёнэ отправилась к себе в лабораторию, прихватив немного еды и сладостей. Окхва сидела в углу, укутавшись с головой в старую шаль, которую зимними вечерами носила Кёнэ. Этот дом, который хозяйка переделала в гостиницу, был построен одним корейским предпринимателем. Когда-то он вложил большие деньги в золотые прииски, но все потерял и был вынужден продать дом за бесценок. Еще в самом начале строительства он мечтал построить что-то красивое в традиционном стиле и обратился в архитектурное бюро. Потом уже в готовой резиденции самой большой комнатой оказалась спальня хозяина, можно сказать, даже слишком большой для одного человека. После ремонта уже в переделанном под гостиницу помещении из спальни сделали две полноценные комнаты.

Между разделяющей перегородкой и стеной оставили небольшое пространство, где мог протиснуться маленький ребенок. Скрываясь от отца, Окхва почти все время проводила в этой гостинице и однажды, обнаружив за шторой ту самую щель, рассказала о ней Кёнэ. А та попросила хозяйку в будущем сделать ремонт и все убрать. Особой пользы в перегородке не было. Но Окхва смогла проявить смекалку и, услышав разговоры, тут же пролезла через нее в лабораторию Кёнэ.

– Голодная? – спросила девушка, но Окхва не ответила, молча сидя в углу.

Кёнэ несколько раз предложила чай со сладостями, но девочка лишь покачала головой. Она выглядела грустной. Кёнэ смутно догадывалась о причине такого состояния.

Чувство потери. Что может быть хуже? Чувство отчаяния от того, что уводят из-под носа все, во что ты верил и мог унести с собой. Его можно сравнить с душевной болью, возникающей, когда тебя изгоняют с родного места, ставшего частью тебя. Кёнэ верила, что бабушка ее любит, но у той были другие приоритеты. В груди защемило от боли.

Кёнэ удалось убедить Окхву выпить горячего чая с медом. На все другие предложения она лишь качала головой, а потом и вовсе ушла в свою комнату. Кёнэ, обессиленная, упала в кресло. Возвращаясь в Корею, она предполагала, что это будет непросто. Но она так думала лишь о трудностях, которые могут возникнуть во время путешествия по стране в одиночку в окружении бесчисленного количества насекомых, которых еще нужно поймать и распределить по видам. И уж точно никто не предполагал, что придется переживать это чувство неопределенности. Но то, что старший брат будет вставлять палки в колеса, было вполне ожидаемо.

Вдобавок ко всему еще и Чон Огёп. Возвращение на родину случилось в самый тяжелый период. Кёнэ вздохнула, откинулась на спинку стула и закрыла лицо руками от света. В темноте перед глазами проплывали лица людей. Убитая Сона, инспектор Сато, он же Ким Ханён, Тона и лицо бабушки. Она, будто насмехаясь, то появлялась, то исчезала.

«Преступник не пойман», – крутилось в голове. Она пыталась убедить себя. Верила или нет в это Чон Огёп, значения не имело. Важно было то, что они по-разному смотрели на ситуацию. Кёнэ предстояло выяснить причину. То ли у них сложились разные точки зрения, то ли бабушка знала что-то, чего не знала Кёнэ. Убийца все еще был на свободе, спокойно гуляя по улицам города.

Надо было еще кое-что сделать. Это было так же важно, как поймать убийцу. Кёнэ, поглядывая на дверь комнаты, где жила Окхва, села за стол, достала лист бумаги и принялась писать письмо.

1 апреля, утро

Последнее, что запомнила Окхва в тот день, был потолок комнаты. Мокрый, он раскачивался из стороны в сторону, как морские волны. Открыв глаза, она поняла, что заснула на какое-то время, а теперь проснулась. Солнце было уже высоко. Окхва потерла опухшие от слез глаза.

Когда отец пришел в гостиницу, он не сразу озверел от злости. Он искал ее. Приехал в Кёнсон, провел свое расследование и в итоге узнал, что в гостинице около Тондэмуна живет похожая по описаниям девочка. Они встретились, и отец предложил ей вернуться домой. Окхва первая начала злиться и задавать вопросы, почему он не отпускает ее в школу. С этого момента ситуация стала накаляться.

Как только появляется мысль, что во всем виноват ты сам, становится невыносимо от угрызений совести, которые изъедают твою душу. Кто знает, может быть, отец и изменил бы свое мнение, если бы с ним поговорили спокойно. На этот раз ситуацию пережили, но теперь было непонятно, что делать дальше. Тетушка заплатит за учебу, на церемонию в честь начала учебного года Окхва придет, но что делать, если разгневанный отец придет в общежитие и заберет ее оттуда? А если устроит скандал, ее выгонят из школы. Ведь в каждой школе есть свод правил, которым должны следовать все учащиеся без исключения.

«Значит, теперь я не смогу пойти в школу», – думала Окхва.

После таких мыслей ей захотелось умереть, в глазах стояли слезы. Кто-то постучал. Пока она шмыгала носом, Кёнэ, не дожидаясь ответа, открыла дверь и вошла в комнату.

– Проснулась?

Окхва быстро вытерла слезы. Кёнэ подождала немного и продолжила:

– Одевайся, давай сходим куда-нибудь.

Весь день был полон неожиданностей. Когда они пришли в гостиную, стол уже был накрыт. Здесь было все, что любила Окхва: жареная селедка, аппетитное тушеное мясо, суп. В завершение обеда подали чай. Окхва забыла о том, что у нее не было аппетита, и съела все, что предложили.

После обеда они отправились в кино. Это было большое здание с залом на пятьсот мест. Окхва была удивлена, что рядом с гостиницей есть такое место. Она смотрела украдкой на высокие потолки, разглядывала широкие кресла, понимая, что эта атмосфера намного лучше, чем сам фильм. Но как только включился проектор, мысли куда-то улетучились. Они смотрели на игру усатого американского актера и хохотали весь фильм. Настроение сразу улучшилось.

Следующей точкой был универмаг. Кёнэ покупала здесь одежду для своей юной спутницы.

– Зачем мы сюда пришли? – спросила Окхва в кафе на первом этаже универмага.

Принесли чашку горячего кофе. Среди посетителей, слонявшихся по магазину, большинство были состоятельные замужние женщины, половина из которых оказались японками. Временами доносились голоса детей, которых они привели с собой.

– Общежитие – это само собой. Но ты должна знать, как можно проводить и свободное время. Во время учебы у тебя появятся друзья, вы будете куда-то ходить вместе. Тебе нужна одежда для таких случаев.

Кёнэ говорила так, будто точно знала, что ее юная спутница будет учиться в школе. Окхва молча жевала печенье и не могла поддержать разговор, потому что сама еще не была уверена в том, что сможет учиться и получить на это разрешение отца.

Кёнэ взглянула на часы.

– Заодно убьем время, пока ждем.

– Ждем?

– Да. Не знаю, кто сказал, но сейчас в нашей стране самое главное – это следить за временем.

День закончился посещением школы. Окхва, стоя у порога, еще какое-то время не решалась войти, но потом сделала первый шаг. Дежурный поговорил с Кёнэ и вежливо открыл дверь.

Семестр закончился – на школьном дворе стояла тишина. Но кое-где еще были признаки жизни, потому что не все воспитанницы разъехались по домам. Проходя мимо спортивного зала, Окхва услышала крики. Девочки занимались спортом. В школе была сильная команда по волейболу. Сердце забилось сильнее в такт этим громким звукам, доносившимся из спортзала.

В кабинете главного здания было чисто. По стульям, выставленным вдоль стены, было понятно, что гости здесь бывают часто. Окхва зашла в кабинет одна и села на заранее приготовленный для нее стул. Волосы стояли дыбом от страха.

– Та самая Ли Окхва.

Женщина, которая сидела напротив, своим поведением чем-то напомнила маму. Окхва замешкалась и лишь кивнула.

– Я изучила твои документы. Ты родом из провинции Кёнсан?

– Да, все верно.

– У тебя прекрасные результаты вступительных экзаменов. И рекомендательное письмо замечательное.

Письмо, о котором она говорила, было не от Кёнэ, а от родного дяди девочки. Он помог племяннице окончить среднюю школу и теперь делал все, чтобы она перешла на следующую ступень обучения.

– Я что-то сделала не так? – спросила Окхва тревожным голосом.

Она вдруг стала волноваться, потому что именно в этом кабинете отсеивали кандидатов. А что, если она не прошла? Учительница очень удивилась ее словам, будто услышала что-то неожиданно странное.

– Нет. Почему ты так думаешь? Все хорошо с документами. Детей с такими хорошими результатами не так много. Я очень рада, что ты будешь у нас учиться.

– Тогда почему я здесь? – Голос девочки стал совсем тихим и безжизненным.

Учительница, чтобы как-то ее успокоить, продолжила говорить учтиво:

– Вот об этом я и переживаю. Когда я в свое время училась в школе, многие родители выступали против образования для девочек. Дети из богатых семей приезжали в школу в паланкине, чтобы избежать встречи с окружающими. Если преподаватель был мужчина, на потолке вешали ткань и делили комнату на две части, чтобы не допустить зрительного контакта между ним и ученицами. Столько воды уже утекло, столько всего изменилось, а мы все еще переживаем, что не сможем приступить к учебе. Иногда несправедливости тоже случаются.

Голос был мягкий, но очень решительный. Окхва поймала себя на мысли, что он очень похож на голос ее тети.

– Я пригласила тебя, потому что вчера приходила Хан Кёнэ. Мы поговорили, и я пообещала проследить, чтобы ты поступила в нашу школу. Но наши ученицы старших классов как-то узнали об этом и теперь хотят показать тебе школу. Даже остались в общежитии ради этого. Пойдешь?

Учительница вела себя так, будто не переживала и не сомневалась, что Окхва придет сегодня в школу. Будущая ученица уже не плакала. Повода для этого у нее больше не было.

Все это время, пока Окхва была в учительской, Кёнэ оставалась на школьном дворе. Главный корпус школы строили западные миссионеры, и, наверное, поэтому это кирпичное здание очень напоминало строение европейского стиля. Кёнэ ухмыльнулась от мысли, что в средневековой Корее просвещение и образование, особенно женское, большей частью были в руках западных миссионеров.

На первом этаже здания находилось специальное помещение, где выращивали растения для использования на занятиях по естествознанию. Дверь была открыта. Кёнэ с интересом рассматривала стеклянные стены и крышу. Скорее всего, это было сделано специально для повышения температуры. В помещении в основном были тропические растения. Ни один самый современный прибор не сравнится по эффективности с энергией солнечного тепла. Погруженная в мысли, Кёнэ вдруг остановилась в центре оранжереи.

– Госпожа Хан Кёнэ?

В дверях стояла женщина в красивом традиционном костюме. Она была на несколько лет старше. Если бы незнакомка не обратилась к ней по имени, можно было подумать, что это мама одной из учениц, которая приехала повидать свою дочь. В школу принимали с двенадцати лет, но девочки приходили сюда, когда им уже было четырнадцать. Незнакомка вполне могла быть матерью одной из них, как и сама Кёнэ. Ей уже давно пора было выйти замуж.

Кёнэ услышала покашливание, покраснела, понимая, что пауза с ее стороны затянулась.

– Простите.

– Ничего страшного. Я помешала вашему осмотру. И как вам? Конечно, мы не можем сравниться с американским университетом, но мы стараемся поддерживать наших воспитанниц в различных областях передовых наук.

Незнакомка, скорее всего, была учительницей. Большая часть преподавателей школы были женщинами.

– И это уже неплохо.

Кёнэ не лукавила. Получить такое оборудование для школы было непросто.

– Я знала, что вы придете сегодня. Тягаться с вами мне будет сложно, но я тоже член научного сообщества. Изучаю растения и животных. Может, пройдем в лабораторный класс?

Класс, казалось, сочетал в себе кабинет химии и музейный гербарий. В углу вдали от солнечного света стояла металлическая мебель. Большие шкафы для хранения образцов насекомых. Рядом на широком столе сложены отдельные коробочки для каждого вида, размером меньше, чем ящик для насекомых. Все выглядело так, будто образцы перекладывали из маленьких в большие ящики. В основном это были белые бабочки и жуки.

– Раскладываете образцы?

– Да, отправляем в музей естественной истории.

Ответ был весьма неожиданный. До того как Кёнэ уехала из страны, здесь не то что музея естественной истории, вообще никакого музея не было. В Тэджоне существовал научный императорский комплекс, но он полностью оправдывал свое название и демонстрировал достижения японской науки. Корейские насекомые там не выставлялись.

– Музей при университете Валенсии в Испании. Они обратились через Ассоциацию Эсперанто[13] с просьбой подарить им несколько образцов наших насекомых.

Теперь ее слова имели гораздо больше смысла. Несколько лет назад в музее университета Валенсии произошел сильный пожар, в результате которого пострадало большинство биологических образцов. Научный руководитель Кёнэ также получил письмо с просьбой пожертвовать образцы. Он не ответил, но многие откликнулись. Учительница, надеясь на понимание, присела за стол. Кёнэ задумалась о том, как тесен мир. Даже из Кореи, которая во всем мире считалась отсталой страной, можно получить полезную информацию, находясь на противоположной стороне земного шара. Раньше такое и представить себе было невозможно.

– Как вам они?

Насекомые в ящиках были знакомы Кёнэ. Часть из них она видела в Америке. Но были и уникальные экземпляры, которые живут только на территории Корейского полуострова. Несколько коробок были еще не подписаны. Кто знает, может, это виды, впервые открытые учительницей.

– Так все аккуратно.

Сам ящик был сделан из прочной кленовой древесины, а образцы были приклеены к пробковой доске, чтобы ни один не выпал или не раскрошился. Видна была рука профессионала. И образцы были подобраны идеально для экспозиции. Это были жуки, известные как амбарные вредители, и белые бабочки.

– Вы позвали меня, чтобы показать образцы?

– Нет.

Кёнэ подумала, что это может быть разговор о науке или о возможностях уехать учиться за границу. Но учительница затронула совсем другую тему.

– Я слышала, что вы получили ученую степень в Америке и теперь вернулись домой.

– Это не так. Я приехала в Корею за образцами насекомых. Совсем скоро возвращаюсь обратно.

Кёнэ специально сделала акцент на последних словах.

– Значит, вы вернулись не навсегда? – переспросила учительница.

– Пока этого в планах не было.

– Но ведь когда-то придется?

– Здесь наши мнения не совпадают.

Женщина замолчала на некоторое время, но потом продолжила:

– Мы собираемся открывать школу для девочек в Пхеньяне. Учителями хотели бы видеть женщин. А тех, кто занимается естествознанием, единицы. Поэтому я и спрашиваю вас.

Кёнэ не для того не спала ночами, чтобы работать в школе для девочек. Она не могла произнести это вслух, когда перед ней учительница. Но для педагога не составило особого труда считать с ее лица легкое раздражение.

– Не видите себя в школе?

Кёнэ не исключала и такого ответа. Но учительница упорно продолжала:

– Школа в Пхеньяне будет похожа на настоящую старшую ступень общеобразовательного учреждения. Образовательный процесс здесь будет выстроен согласно рекомендациям генерал-губернаторства, и после окончания девочки смогут поступать в университет. Нам очень необходима эта школа именно сейчас.

– Замечательный план.

– Сегодня вы привели девочку, нашу потенциальную ученицу. В стране очень мало девушек, имеющих возможность учиться. Сколько таких, как Окхва?

Кёнэ была уверена, что это никого не касается. Она переживала только за одну девочку по имени Окхва. Ведь она пообещала заботиться о ней. Остальные Кёнэ не интересовали. То же самое было с ее решением поймать преступника, – даже если бабушка будет злиться, подозревать ее в чем-то и устраивать допросы. Только в этом случае она сможет вернуться в Америку, не испытывая угрызений совести.

Никто не знает, что чувствовала в этот момент учительница, но она настойчиво продолжала:

– Работая учительницей, можно добиться очень многого.

– У меня другое мнение.

– Мы из разных семей, это понятно.

В этих словах, казалось, был легкий намек на сарказм. У Кёнэ забилось сердце. А потом она почувствовала тошноту. Но не от общения с этой милой женщиной, а от слова «семья». Семья, в которой ее глава дослужился до министра, не вызывала теплых чувств. Если бы не дедушкино наследство, они бы вернули ее в Корею и выдали замуж за подходящего им молодого человека. И жили бы все вместе, заискивая перед японцами. В воспоминаниях Кёнэ мама всегда страдала неврозом, отец был мошенником, а старший брат бандитом. Благородство рода кануло в лету. Она очень хотела быть от них подальше.

Кёнэ постепенно шла к пониманию себя. Ничего нового не открывалось. Она всегда все про себя знала, просто делала вид, что нет. И она не собиралась ехать учиться в Америку.

Но в итоге пришлось бежать. Те, кто критиковал ее за этот поступок, не знали истинной его причины, но суть действия уловили правильно. Вот почему она до мурашек не любила слушать других. Все было неправда, за исключением одного. И это нельзя было послушно принять.

– Корея – неподходящее место для занятий наукой. Вы недавно сказали, что являетесь членом научного сообщества. Сколько там корейцев?

– Сейчас около двадцати человек.

Принимая во внимание среднестатистические размеры таких сообществ, можно предположить, что они составляли от десяти до двадцати процентов.

– А сколько женщин? Если точнее, сколько кореянок? Боюсь предположить, что только вы.

– Америка, по-вашему, прекрасное место для молодой кореянки и занятий наукой?

Конечно нет. Иначе бы к ней не прилипло это жуткое прозвище – «Леди в желтом» – еще в самом начале учебы.

– По крайней мере, там лучшая материально-техническая база.

– Разве это столь важно для естествознания?

– Я занимаюсь биологией. Важен ли здесь материально-технический аспект? Сейчас корейское общество не в том состоянии, когда оно может свободно заниматься наукой. В Японию учиться отправляют даже учителей. Наука и образование – это не только наш воздух, они еще и существовать отдельно от нашего мира не могут и всегда оказывают влияние на ту или иную сферу жизни. Ученых-естественников в патриархальном обществе Древней Кореи часто сравнивали с королевой пчел.

– Да, до Батлера[14].

Учительница взглянула на выражение лица Кёнэ и улыбнулась.

– Удивлены? Я тоже ездила учиться за границу. И читала Батлера. У нас здесь, как ни странно, можно найти иностранные книги. И на самом деле есть то, что можно сделать только здесь.

– Не могу себе представить.

– Как вы знаете, естествознание сегодня – это наука, которая сильна своим региональным компонентом. Изучение насекомых Корейского полуострова может стать дорогой к выдающимся результатам. Сегодня на конференциях корейские ученые, которые не всегда могут похвастаться качеством подготовки, в то же время демонстрируют неплохие результаты. И, как вы сегодня говорили, можно работать в школе.

«Какой хороший повод. Маленькие дети. Воспитатели будущего страны! Все, что мы не сможем решить, решат наши будущие поколения! Как минимум, наверное, Тона будет счастлив, если я останусь здесь работать», – подумала Кёнэ с долей иронии.

Разгадала ли учительница ее мысли, но она продолжила разговор очень обходительным голосом, словно протягивая руку к примирению:

– Не поможете мне перенести образцы?

Кёнэ покачала головой. Учительница пожала плечами и склонилась к ящику. Мастерски работая пинцетом, она переносила один экземпляр за другим. Кёнэ наблюдала украдкой, делая вид, что ей это неинтересно, и вдруг обнаружила ящик с пчелами.

– Можете посмотреть. Только не трогайте руками сами образцы, – сказала учительница, не поднимая глаз.

Кёнэ какое-то время не решалась, но потом взяла коробку. Образцы были сделаны очень хорошо, но все они были одного вида – обычная медоносная пчела. Обычный экспонат для музея. Чаще всего их использовали, когда рассказывали школьникам о пчеловодстве или сельском хозяйстве. Шесть ног, тело состоит из трех частей, лапки, покрытые волосками, толстое брюшко, на котором виден воск. Кёнэ сама не заметила, как сложила у себя в голове весь этот текст, будто для занятия. Но потом настроение у нее испортилось и она отказалась от этой мысли.

Воск. Кёнэ нахмурила брови. Она не понимала, почему прочитать книгу Чарльза Батлера было столь важно и значимо. Он жил в семнадцатом веке. Если интересно, можно, конечно, и прочитать. Пчелиная королева, воск, температура. Тема исследования уже такая очевидная в наши дни. Лучи послеобеденного солнца отражаются в окнах и слепят ярким светом. Воск, температура, солнечный свет.

Кёнэ уронила ящик. Учительница повернула голову, подпрыгнув от неожиданности. К счастью, Кёнэ успела его поймать на лету, ударившись о стол. Учительница еще раз проверила, что образцы не пострадали, забирая ящик из трясущихся рук Кёнэ. Еще раз внимательно проверила каждый образец, облегченно выдохнула, повернулась и увидела бледное как воск лицо Кёнэ.

– Вы в порядке?

– Простите, можно я пойду?

– Уже? Окхва еще не закончила.

– Как закончит, передайте, чтобы возвращалась в гостиницу. Хотя нет. Будет лучше, если вы ее проводите. Очень вас прошу. В долгу не останусь.

– Не стоит беспокоиться! Я ее провожу, нашу будущую ученицу.

– Спасибо.

Кёнэ только сейчас поняла, что даже не спросила имя собеседницы. В этот момент она протянула руку.

– Пак Люсия. Предложение еще в силе. Свяжитесь со мной, если передумаете.

В доме бабушки Кёнэ столкнулась с Чисон в тот момент, когда она выходила из кухни. Лицо опухло и покраснело от слез. Кёнэ позвала ее. От неожиданности та подпрыгнула на месте и спросила:

– Госпожа Хан! Вы откуда здесь?

Вместо ответа Кёнэ сделала очень серьезное лицо и сказала:

– Мне надо задать тебе несколько вопросов. Только отвечай честно.

Чисон оторопела. Было видно, что ей немного не по себе.

– В ту ночь бабушка была там?

Кёнэ было достаточно посмотреть на лицо девочки, чтобы понять, что ее догадки подтвердились.