– Вы же знаете, что Чхонхи мертва? – Голос Кёнэ дрожал, но лицо Ёнсу, напротив, было очень спокойным.

– Да, я знаю. Как это все ужасно.

– Но вы только что…

– Хотеть кого-то убить и убить на самом деле – две абсолютно разные вещи. Вы уже достаточно взрослая, чтобы понимать это.

Сидя на стуле, Ёнсун была выше Кёнэ, поэтому смотрела будто свысока. И даже если бы было наоборот, чувство, что на тебя смотрят сверху, никуда бы не ушло. Ощущение не из приятных. Даже манера уверенно говорить не спасала от чувства превосходства собеседника. Кёнэ чувствовала себя так, словно перед ней была мама или тетя с их безоговорочным правом вмешиваться в жизнь.

Девушка откашлялась, напрягла голос и сосредоточилась, отбросив волнение и эмоции. «Возьми себя в руки! Думай объективно! Действуй как исследователь!» – повторяла Кёнэ снова и снова. Эту мысль она усвоила, когда еще училась в Америке и слушала лекции по основам научных знаний. Здесь главным запретом было проецировать собственный опыт и чувства на объект своего научного интереса.

– В компании, где Чхонхи записывала пластинки, у меня был свой человек. Однажды мы встретились, когда она пришла на запись. Обменялись парой фраз, но потом это переросло в нечто большее. Мы обе знали, что в Корее к женщинам относятся несправедливо. Но в некоторых аспектах наши мнения не совпадали. Я была уверена, что, во-первых, женщина должна быть хорошей матерью и с умом воспитывать детей, будущее страны. Во-вторых, она должна быть мудрой хозяйкой. В-третьих, быть верной женой. Выполнение всех этих обязательств и предполагает наличие прав. Чхонхи считала мои взгляды «устаревшей феодальной глупостью» и утверждала, что нам нужен более прогрессивный подход, а не мои древние постулаты.

Ёнсун засмеялась. Смех был какой-то нервный.

Выполняя обязательства матери, домохозяйки, жены, вы обретаете права. Это было похоже на слоган, о котором говорил Тона перед тем, как мы сюда пришли.

«Хорошая жена, мудрая мать». В начале 1910 года, когда Кёнэ была еще совсем маленькая, первые корейские девушки, вернувшиеся после обучения в Японии, открыли для себя эту философию. Они отстаивали идеи о том, что женщина – не собственность мужа и, являясь полноправной хозяйкой, она должна получать новые знания, умения и навыки, чтобы обучать своих детей. В то время эта идея стремительно развивалась. Среди корейского населения были те, кто критиковал ограничение прав женщин, но сейчас об этом уже почти не говорили.

– Вам не нравилось, что Чхонхи критикует ваши взгляды?

– Да, мы спорили, но оставались подругами. Судя по всему, вы уже знаете. Тот самый мой маленький недостаток. Чхонхи недавно узнала о нем. Вместо того чтобы скрыть этот секрет, она рассказала о нем. Было такое чувство, что меня предали, и я прекратила общение. Мы не виделись целый год.

– Тогда зачем вы приходили к той, с кем не общаетесь уже долгое время? Тем более накануне убийства.

Кёнэ вспомнила слова Чисон о том, что Ёнсун приходила и они с хозяйкой вместе обедали.

– Вы всё видите односложно.

– Значит, вы не испытывали неприязнь к Чхонхи?

– Я ее ненавидела. Но это мешает разделить трапезу?

Кёнэ, например, совсем не хотелось садиться за один стол с ее страшим братом.

– Отвечайте прямо. Не уходите от ответа.

Ёнсун посмотрела на собеседницу довольно странным взглядом, и с этого момента голос ее стал более напористым:

– Это не имеет отношения к делу. И я не обязана об этом рассказывать.

– Я помогаю полиции в расследовании дела. И мне ничего не стоит намекнуть им, что вы что-то скрываете.

– Меня просили передать сообщение от студии звукозаписи. Поскольку менеджером там работает муж моей сестры, я подумала, что смогу выполнить эту просьбу.

Кёнэ вспомнила осень прошлого года и совет, который она дала человеку на острове. Ради семьи или близкого друга можно дать ложные показания. Она нахмурилась и продолжила:

– Где вы были ночью двадцать пятого марта?

– Ночь, когда убили Чхонхи? Я все время была дома с мужем.

Сначала зять, теперь муж. На самом деле Кёнэ понимала, что, если ей самой придется давать ложные показания, первым, кого она вспомнит, будет жених. Взрослый, достойный мужчина.

Ёнсун продолжила разговор, будто успокаивая Кёнэ мягким спокойным голосом. По выражению лица женщины было совершенно непонятно, что она чувствовала в тот момент.

– Если вы настроились поиграть в прогрессивных сыщиков, стоило бы узнать больше. Вы же совершенно ничего не знаете о жертве! – Ёнсун изобразила на лице улыбку, полную материнской заботы, и добавила таким мягким голосом, что со стороны можно было поверить в ее искренние переживания: – Это я тебе как дочери советую.

Однажды Кёнэ прочитала в одной из газет заголовок «Улица Чонно – центр Кёнсона и главная артерия города». В средневековой Корее периода Чосон это место процветало под названием Унчжонга и являлось центральной улицей северной части города. Но в период японской оккупации былая слава угасла, потому что японцы стали строить дома на южном берегу ручья Чхонгечхон вниз по течению и сосредоточили здесь все важные объекты, включая дом генерал-губернатора. Время шло, и все вернулось на круги своя. На улице Чонно стали появляться новые современные здания, и район вернул себе былую значимость. По улице ходили трамваи, ездили автомобили, появлялись театры, кафе, японские чайные дома, где управляющими были молодые актрисы. Завсегдатаями этих мест стали старшеклассники в строгой школьной форме, сотрудники компаний в европейских костюмах, городские гуляки в элегантных туфлях (они подкладывали под пятку мочалки для мытья посуды, чтобы казаться выше) и молодые девушки, прохаживающиеся вдоль улиц с зонтиками от солнца.

У Ким Ёнсун имелись веские причины затаить обиду на жертву, но не было алиби, чтобы доказать, что в ту ночь она находилась в другом месте. Их дома располагались достаточно близко, чтобы посреди ночи успеть сходить туда и обратно. И силы у этой хрупкой на первый взгляд женщины было достаточно, чтобы в одиночку задушить человека. Всё возможно, если у тебя есть ум и богатый муж.

– Ким Ёнсун больше попадает под подозрение, чем директор агентства Ли Ёнхак, – сказал Тона, когда они уже шли по улице.

Кёнэ понимала, что в душе чувствовала себя неловко по отношению к Ёнсун. Это так же, как с изучением медоносных пчел. Немецкие ученые, принадлежащие к нацистской партии, пришли к заключению, что пчелы очень преданные создания и могут принести себя в жертву ради семьи. Американские ученые утверждали, что пчелы являют собой яркий, достойный подражания пример демократического устройства общества. И те и другие ошибались. Пчелы – это просто пчелы. Те, кто их изучает, не должны проецировать на насекомых свои взгляды. Нельзя считать, что Ёнсун убийца, только из-за личной неприязни к ней.

Они вернулись в гостиницу. В комнате, обставленной в европейском стиле, которая раньше была гостиной, Кёнэ дожидался мужчина в очках. Хозяйка металась рядом, не зная, что делать. Кёнэ вошла в комнату, и мужчина тут же встал. Лицо его было ей не знакомо, но атмосфера, которую он создавал своим присутствием, и его поведение, когда он кланялся, невозможно было ни с чем спутать

– Кто вы? – резко спросила Кёнэ.

К счастью, на первом этаже, кроме них, никого не было.

– Не стоит бояться. Меня послал Хан Кёнчжин.

– Мой брат?

Кёнэ не видела его уже год, если не считать той встречи по случаю ее возвращения на родину. Он постоянно был в командировках в Маньчжурии и Японии, и ему не составило бы особого труда повидаться с сестренкой, которая тоже была в разъездах по стране, собирая своих насекомых. На этот раз командировка была длительная, и Кёнэ думала, что не увидит брата до отъезда.

Мужчина мило улыбнулся и сказал:

– Хорошо, что вы оба здесь. У меня для вас сообщение.

Кёнэ поняла, почему мужчина казался таким знакомым. Он был похож на тех, кто окружал брата: посыльные, полицейские, адвокат, судья, сотрудники компании – все они были одинаковые. Осмотрительные, хитрые, сильные мира сего или приближенные к ним – у них у всех было одно выражение лица, без стыда и совести. Сквозь толстые стекла очков на нее смотрели желтые зрачки.

– Ваш брат хочет с вами встретиться. Прежде всего со своей сестрой, конечно. Он очень за вас переживает.

– Не стоит ему так переживать за меня.

Кёнэ говорила с готовностью постоять за себя. Незнакомец глубоко вздохнул, как вздыхают отцы непослушных дочерей, и произнес:

– Ну зачем вы так? Слухи разносятся очень быстро. Даже я, обычный адвокат, и то уже в курсе всех дел.

Гость достал из-за пазухи газету с ярким заголовком «Очередной гротеск в Кёнсоне: пчела или человек? Какова причина смерти молодой певицы средь бела дня» и начал читать вслух.

На месте преступления было обнаружено огромное количество пчел. Но полицейские утверждают, что они никак не связаны с убийством. Главное управление гигиены и эпидемиологии сообщает, что случаев нападения пчел на человека в городе не выявлено, в ближайшее время будут проведены профилактические работы. Для оказания содействия полиции уже подключили специалиста. Молодая девушка Хан Кёнэ, известная у себя в Чикагском университете как «Леди в желтом», уже несколько лет занимается изучением пчел. Она единственная сестра известного сталелитейного магната, который, в отличие от нее, сейчас сосредоточен на том, чтобы вывезти нашу сталь на территорию Японии.

Незнакомец покачал головой, будто потерял дар речи, и протянул Кёнэ газету. Как раз под его пальцем была маленькая фотография девушки на месте происшествия.

– Ваш брат сейчас в командировке, решает вопросы с оплатой. Вы оба прекрасно знаете, что он за человек. Он очень не любит, когда семья попадает в газеты. Я тоже не хочу его огорчать. Было бы здорово завершить все это до его возвращения – шестого апреля. Вы оба приглашены вечером в семейный особняк. Поужинаем и заодно обсудим дела.

Незнакомец поклонился и вышел. Пока Тона не прижал ладонь к ее щеке, Кёнэ и не заметила, что прокусила до крови губу.

Кёнэ сидела одна в комнате под мерцающим светом лампы. Стояла глубокая ночь. На столе лежало письмо, которое она должна была отправить в Америку. Дел было много, но девушка никак не могла к ним приступить. И спать совершенно не хотелось, хотя прошлую ночь она провела без сна. Кёнэ уже несколько часов сидела молча, уставившись в темное окно. Слышался шум дождя и разбивающихся о подоконник капель.

Она опять погрузилась в мысли. Но те, вместо того чтобы идти вперед, уходили все глубже и глубже, крутились, словно водоворот, и утягивали ее за собой, не позволяя продвинуться вперед. Под тяжестью холодной темной воды в центре этого водоворота лежал человек. Имя Хан Кёнчжина говорило само за себя. Мертвенно-бледный, он лежал в темной воде и открывал рот, словно рыба: «Я же говорил тебе, сиди спокойно!»

Кёнэ тряслась от холода. Кто бы что ни говорил, он был не на ее стороне. Она это точно знала. Но в то же время слышала в душе чей-то голос: «Всегда смотри на мир позитивно. Стакан наполовину полон». Своеобразный способ защиты себя от внешнего мира.

Неужели мой старший брат против меня? А как же деньги на учебу и жизнь, которые он регулярно отправлял, пока я училась в Америке. Может, я просто так помню, что в детстве было много плохого? Сейчас у него в руках моя доля наследства. Но для меня ли он так старается?

Голос, которому хотелось довериться без оглядки, отдавался в животе. Кёнэ свернулась калачиком, закрыла глаза и затаила дыхание. В голове опять крутились прежние мысли. Невинный коварный голос постепенно исчез, но вернулись воспоминания. Это случилось в Японии. Кёнэ тогда было девятнадцать лет.

1929 год. Токио, Япония

Полицейский Соитиро, самый младший по званию на своем участке, оказался однажды в очень затруднительной ситуации. Высокопоставленный чиновник Министерства юстиции был обнаружен мертвым в подведомственном ему районе. В качестве подозреваемого был задержан рикша, и казалось, что дело уже закрыто. Но утром в участок пришла девушка и потребовала встречи с тем, кто занимается этим делом. Ее плохой японский выдавал в ней корейскую студентку, которая приехала в Токио учиться. Поэтому правильнее было бы назвать эту ситуацию не затруднительной, а раздражающей.

– Выслушайте меня хотя бы раз. Квон не преступник, – говорила студентка сердитым голосом.

По выражению лица было понятно, что ее одолевают смешанные чувства. С одной стороны, разочарование, что она не может выразить все, что хочет, на чужом языке; с другой стороны – отчаяние, что дежурный полицейский ее совершенно не слушает.

– Соитиро, вот она и популярность!

Дежурный, подшучивая над коллегой, дважды с ног до головы осмотрел девушку, чье лицо уже побагровело от злости. Соитиро был обычным деревенским парнем, всегда держался в стороне, и стоило ему только подумать, что у кого-то есть повод над ним подшутить, он выходил из себя.

– Не говори ерунды. Сумасшедшая девка. Лучше помоги выгнать ее отсюда.

– Эй, послушай! – Девушка резко ударила Соитиро по руке, сжимавшей ее плечо.

Парень воспринял это как унижение, а потом еще больше разозлился, услышав насмешки коллег, и со всей силы оттолкнул ее. Девушка упала на пол. Именно в этот момент в участок вошел инспектор Хасэгава. Это было худшее стечение обстоятельств для Соитиро.

– Что за шум? – Хасэгава нахмурил брови, над которыми виднелся белый шрам, и злобно посмотрел сначала на девушку, а потом на растерянного Соитиро.

– Ничего особенного. Эта девушка пришла в полицию и устроила скандал. Мы как раз собирались выпроводить ее.

– У вас тут чиновника застрелили!

Хасэгава одним своим взглядом заставил Соитиро окаменеть. Тот собирался схватить девушку за шею, но рука так и осталась висеть в воздухе, и он тут же спрятал ее за спину.

– А вы почему так кричите? – Хасэгава посмотрел на девушку уже более спокойно. Он был из семьи военных, в его движениях и голосе читалась стать, которой никогда не достичь таким, как Соитиро.

Девушке было совершенно не до этого. Она смотрела ему прямо в глаза и стряхивала пыль с колен.

– Два дня назад в складском помещении универмага было обнаружено тело высокопоставленного чиновника. Так вот, ранение не огнестрельное. У меня есть информация, которую полиции стоит учесть в этом деле.

Соитиро пожалел, что сразу не выгнал девушку на улицу. Несколько дней назад нашли тело чиновника Минамото Ичиро. Труп обнаружили на складе дорогого универмага с огнестрельным ранением в левой руке.

Начальник местной полиции инспектор Икеда тут же организовал оперативно-разыскные мероприятия. В результате был задержан местный житель, кореец по фамилии Квон, который во время преступления был рядом с жертвой. Главная версия держалась на том, что подозреваемый не испытывал особой симпатии к убитому, потому что тот был крайне строг со своими подчиненными. А перед тем как Минамото пропал, их видели вместе в одном из переулков недалеко от универмага.

Полиция обыскала дом подозреваемого и нашла оружие с места преступления. Столь быстрые результаты получили одобрение начальства, и теперь следователи отрабатывали версию причастия к этому делу диверсионных групп.

Инспектор Хасэгава не видел причин выслушивать этот бред. Несмотря на то что у него были не особо хорошие отношения с инспектором Икеда, причитания девушки, одержимой маниакальным желанием доказать, что подозреваемый не виновен, не могли смягчить его твердый характер.

Окинув девушку оценивающим взглядом, будто пытаясь что-то рассчитать в голове, он все-таки обратился к ней с вопросом:

– Доказательства есть?

Она кивнула в ответ без малейшего колебания. Инспектор жестом пригласил ее следовать за ним.

– Хорошо, давайте послушаем.

Девушка уверенно проследовала в кабинет вслед за инспектором. Лязгнул ключ, дверь закрылась, и вся суета осталась за ней.

Кабинет инспектора был маленький, без излишеств. Тем не менее этого было достаточно, чтобы заставить молодую студентку нервничать. Инспектор медленно сел на свое место, но не предложил этого девушке.

– Минамото Ичиро родился в уважаемой семье и был прекрасным госслужащим, работал во благо своей страны. И ты хочешь сказать, что убийца еще на свободе?

– Да.

– Тогда говори.

Она подошла широкими шагами, совсем не типичными для девушки, к инспектору и что-то положила на стол. Это был маленький пузырек. Внутри находилось несколько жуков. Они сидели без движения, будто неживые.

– В газетах пишут, что Минамото Ичиро умер от потери крови. Подозреваемый Квон, являясь членом одной из радикальных организаций, преднамеренно заманил его в переулок и выстрелил в руку. Потом спрятал тело на складе универмага. У него дома нашли охотничье ружье и определили, что это и есть орудие убийства. Вам не кажется это странным?

Девушка неожиданно подняла обе руки и изобразила, будто целится в инспектора.

– Смотрите! Я сейчас держу то самое ружье с места преступления. Если у человека есть твердое намерение убить кого-то, куда он будет стрелять?

Она вскинула воображаемое ружье, целясь инспектору прямо в сердце. Тот нахмурился, перехватил ее запястье и властно отвел руку в сторону. Кёнэ мгновенно сменила позицию, изображая защитный жест, словно прикрывалась от наставленного на нее оружия.

– Разве обычный человек, штатский, не попытается инстинктивно прикрыть жизненно важные органы? Минамото Ичиро никогда не служил в армии, у него не было боевого опыта. А значит…

Девушка ткнула пальцем в то место на руке, где у жертвы зияло сквозное ранение. А потом прикрыла этой рукой грудную клетку, где по ее предположению было сердце.

– У винтовки хватит силы аккуратно пробить руку насквозь. Но в районе груди нет ни единой царапины. Более того, на одежде нет ни пулевого отверстия, ни следов опаления – а они обязательно остаются при выстреле в упор или с близкого расстояния. Странно, не правда ли? И что это за убийца, который, имея при себе ружье, стреляет в руку и ждет, когда жертва умрет от кровопотери? Я бы выстрелила сразу в голову – один раз, и все.

На самом деле все, о чем говорила эта девочка, инспектору и самому казалось сомнительным. Если бы не это, вряд ли он пригласил бы ее к себе в кабинет.

Начальник полиции проводил допрос жестко, утверждая, что подозреваемый принадлежит к одной из диверсионных группировок. Инспектор Хасэгава в душе считал, что все это не более чем несчастный случай. В его версии было больше смысла. Скорее всего, произошла ссора, ружье выстрелило случайно и пуля задела Минамото. Слабый здоровьем чиновник от шока упал в обморок. Подозреваемый растерялся, не находя себе места от страха. В таком состоянии он спрятал тело на складе. В итоге получилось, что он его убил тем, что не оказал пострадавшему первую помощь. У Минамото действительно были проблемы со здоровьем.

Икеда вместо того, чтобы прислушиваться к себе, был готов выдать за правду любую фантастическую версию. Может, решение осудить Квона было связано с желанием подобраться к той самой организации. Инспектор Хасэгава всегда расстраивался, что таких выскочек, как Икеда, считают профессионалами. Радость в его жизни появилась с приходом этой девочки и ее доказательств несостоятельности версии Икеды.

– Убийца – не человек, а этот жук.

– Что? – не задумываясь, выкрикнул Хасэгава.

Девушка подняла банку и потрясла ею перед лицом инспектора.

– Если быть точнее, это настоящие жуки-мертвоеды Silphidae – подсемейство жесткокрылых насекомых из семейства мертвоедов Nicrophorus. У меня были определенные сомнения, и я обыскала весь склад. В говядине, завезенной из Германии, я обнаружила личинки тех самых жуков. А как раз на днях читала статью об этих жуках, опубликованную в американском журнале. Они могут стать большой проблемой для производителей консервов. Когда они поедают человеческую плоть, на теле остаются следы, которые можно спутать с пулевым ранением. Поэтому на теле жертвы ранение не сквозное, а изъеденное жуками.

Весь этот рассказ звучал как абсурд, но он смог разрешить одно противоречие. Газеты об этом не писали, да и в полиции обо всем знал ограниченный круг лиц. На месте происшествия не нашли пулю.

– Если это не пулевое ранение, тогда в чем причина смерти?

– Я тоже не знаю. Но если проведут вскрытие…

Инспектор нахмурился.

– Предлагаешь приставить нож к горлу высокопоставленного чиновника только ради того, что развеять сомнения по обвинению какого-то рабочего?

Девушка прокашлялась и сказала уверенным голосом:

– Дело не в Квоне. Конечно, покойного уже не вернешь, и я понимаю чувства членов его семьи, которые против вскрытия. Но ведь мы научно мыслящая нация. Я встречалась с семьей подозреваемого. Он бил свою жену. А когда доходил до ручки, брал в руки ружье, которое когда-то принадлежало его отцу, и угрожал жене и детям. Но однажды она тайком спрятала патроны. Умоляю, посмотрите это дело еще раз.

Инспектор вспомнил, что патроны, которыми стрелял подозреваемый, нашли в его доме в детских вещах. Знать про обыск он не мог, прятать патроны туда, откуда их потом с трудом достанешь, глупо. А то, что их спрятала жена, звучит более правдоподобно. Инспектор погрузился в размышления.

Если смерть чиновника действительно произошла по другой причине и подозреваемый, как утверждал начальник отделения полиции, вовсе не является членом диверсионной организации, а всего лишь обычный рабочий, который представлял опасность только для собственной жены, то по делу появляется новая версия, совершенно отличная от предыдущей. Но самое главное, что больше не придется смотреть на этого напыщенного самодовольного начальника местного отделения полиции.

– Как тебя зовут? – спросил инспектор более мягким тоном.

– Хан Кёнэ.

– Ты студентка? В таком юном возрасте в чужой стране. Твое стремление к учебе очень похвально.

Инспектор резко повернул голову. Минамоно Ичиро был из знатного рода, и положение его семьи в этом городе нельзя было проигнорировать. Вскрытие влекло за собой определенные проблемы. Он предложил девушке сесть.

Жена Квона склонила голову перед Кёнэ, которая ей в дочки годилась, и крепко сжала девушке руку.

– Спасибо вам, большое спасибо.

Ее мужа подозревали в принадлежности к диверсионной организации, и приходилось нескончаемо отвечать на вопросы полиции. По выходным женщина работала кухаркой в доме, где Кёнэ снимала комнату. Она часто плакала, пытаясь объяснить, что муж не был настолько смелым, чтобы присоединиться к движению.

Вскрытие показало, что причиной смерти стало кровоизлияние в мозг. Полиция выслушала показания Квона, проанализировала еще раз показания свидетелей, и оказалось, что чиновник просто не выдержал нервного напряжения, пока кричал на провинившегося подчиненного. Полиция пришла к заключению, что вина Квона заключается лишь в том, что он, испугавшись, бросил потерявшего сознание чиновника в одном из зданий около универмага. Конечно, в этом деле еще оставались вопросы, а именно: было ли рукоприкладство со стороны чиновника и толкал ли его Квон, когда сопротивлялся ударам. Но жена Квона была счастлива уже от того, что прекратились бесконечные допросы и обыски.

Дверь неожиданно открылась, и в комнату широкими шагами, не разуваясь, вошел крепкий взрослый мужчина. Это был старший брат Кёнэ. Его лицо было искажено от гнева. Девушка не успела ничего сказать, как он с размаху ударил ее по щеке.

– Ты вообще понимаешь, что творишь?

Голос его звучал будто издалека. Лицо горело, боль была такая, что в голове звенело, но Кёнэ ничего не чувствовала.

– Пойти в полицию и заставить провести вскрытие трупа чиновника из Министерства юстиции. Ты представляешь, что́ теперь будет со мной из-за твоих выходок?

Сначала она испугалась, потом рассердилась. Но самым сильным чувством в этот момент была обида.

«За что? – подумала Кёнэ. – Почему он меня ударил? Я помогла снять ложные обвинения с нашего соотечественника и докопалась до истины. Мне кажется, я достойна похвалы. Почему он так поступил?» От волнения ей стало трудно дышать.

– Брат, послушай…

– Замолчи. Дядя покойного занимает пост заместителя министра. Теперь нам с отцом будет очень сложно развивать здесь дело. И все из-за тебя. Я все рассказал отцу, он сказал два месяца не давать тебе денег.

– Но есть еще кое-что…

Он снова влепил ей пощечину.

– Если бы не завещание деда, давно бы уже отправили тебя обратно в Корею. Посиди, подумай.

Мужчина с силой постучал ей пальцем по лбу. Кёнэ взглядом попросила жену Квона уйти. Женщина, которая все это время, сложив перед собой руки, благодарила девушку за спасение супруга, опустила голову и отвела взгляд, отчаянно делая вид, что ничего не происходит.

Брат продолжал ругать Кёнэ за ее поведение, но она не слышала ни единого слова. После того как он ушел, женщина поклонилась и, будто оправдываясь перед Кёнэ, вышла из комнаты.

Девушка сидела не шелохнувшись. Аккуратный столик для еды, разложенные на полу подушки, цветок, о котором Кёнэ заботилась с такой любовью, а под ним – книги и письменные принадлежности. Глубокая неестественная тишина и покой, как часто бывает после сильного урагана. Она поднялась, но ноги подкосились, и Кёнэ снова упала. Она так и пролежала на полу, не в состоянии найти ни сил, ни причину подняться.

В ту сумму, которую ей обычно присылали на жизнь, не входила плата за проживание. На самом деле то, что его дочь с портфелем в руках ходит по улицам Токио, уже негативно влияло на репутацию отца. Какое-то время Кёнэ провела, не выходя из комнаты. Однажды раздался стук в дверь.

– Простите за беспокойство. Хан Кёнэ дома?

Это был незнакомый мужской голос. Он говорил по-корейски. Кёнэ не ответила. Незнакомец какое-то время еще постоял у двери, о чем-то перешептываясь с хозяйкой, но через несколько мгновений ушел.

Время шло. Солнце уже клонилось к закату, и на улице потемноело. Кёнэ почти ничего не ела все эти дни и не выходила из дома. Её мучила жажда. Она осторожно направилась к кухне, но, увидев сидящего на полу с закрытыми глазами мужчину, съежилась от страха и отступила. Мужчина открыл глаза.

– Вы кто?

– Я…

Мужчина встал, немного пошатываясь. Ноги не слушались из-за долгого сидения на полу. Он покраснел от смущения и сказал:

– Меня зовут Ким Тона. Я учусь на медицинском факультете Токийского государственного университета. Вы не пришли на дружескую встречу иностранных студенток, и девочки стали волноваться. Отбросив нормы приличия, я пришел вас проведать. Как вы себя чувствуете?

Старший брат Кёнэ тоже учится в Токийском университете. Это имя – Тона – она слышала и, казалось, видела его обладателя несколько раз на собраниях.

– Со мной все хорошо.

Кёнэ повернулась, и именно в этот момент Тона, запутавшись в собственных ногах, упал.

В его связке книг она увидела знакомые иероглифы.

Тона достал газету и протянул Кёнэ. На ее страницах можно было увидеть объявления, небольшие рассказы, стихи, среди которых мелькало и ее имя. В заметке рассказывалось о том, как молодая девушка, умело применив на практике полученные знания, смогла доказать невиновность корейского рабочего, который был несправедливо арестован и многого успел натерпеться.

Это отличалось от обычных слухов о том, что Кёнэ – дочь меркантильного торгаша, который продался японцам, и ей давно пора перестать жить на его деньги. Перелистывая страницы газеты, Кёнэ почувствовала на пальцах легкий налет белой пыли.

– Хотите? – спросил Тона и протянул девушке небольшой мешочек с белыми круглыми конфетами. Это были традиционные сладости из пропаренного риса, похожие на ириску, – ёт. Кёнэ взяла кусочек и покрутила между пальцев. Конфета тоже оказалась в пыли.

– Она пыльная.

Тона смущенно улыбнулся.

– Я их прятал за книжным шкафом. Я снимаю недорогую комнату. Хозяйский сын иногда неожиданно заходит ко мне и съедает все, что находит.

Кёнэ положила конфету в рот и почувствовала сладость. И тут же в животе проснулось забытое на время чувство голода. Странная тоска охватила Кёнэ, и по щекам потекли слезы.

– С вами все в порядке?

Обескураженный сложившейся ситуацией, Тона не знал, что делать, и нежно похлопал Кёнэ по спине. Она потом еще долго плакала в его объятьях. Ей было до слез обидно постоянно слышать, что она дочь спекулянта, да еще и кореёза. Грустно было и от того, что попытка постоять за себя расценивалась как хамство, а игнорирование оскорблений – как безответственность. Но главной причиной печали было чувство голода.

– Скучаешь по дому? – спросил Тона, когда Кёнэ почти успокоилась.

– Нет, я не хочу туда возвращаться. – Ее голос осип. Кёнэ склонила голову и сказала:

– Я хочу уехать навсегда куда-нибудь подальше отсюда.

Тона погладил ее по плечу. Это был последний день уходящего года. Кёнэ уже довольно долго сидела с закрытыми глазами в своей комнате в чужой стране.

– Послушай! – прошептал Тона тихим голосом. – Я немного сочиняю стихи. Мы иногда собираемся и читаем вслух. Там, конечно, не выдающиеся поэты, но есть люди, интересующиеся литературой. Может, ты тоже как-нибудь придешь? Мы не так часто собираемся. Иногда выезжаем вместе куда-нибудь или просто гуляем.

– Выезжаете? – непроизвольно спросила Кёнэ, хоты намерения присоединиться к группе у нее пока не было.

– Да. На прошлой неделе мы гуляли по улице Гиндза, – бодро начал Тона. – Иногда посещаем буддийские храмы в окрестностях города. В хорошую погоду за городом необыкновенно красивое небо. Смотришь на него и понимаешь, что небо одинаковое что в Корее, что в Японии. В прошлом году небольшой группой ездили в Киото.

Тона все не умолкал. В какой-то момент Кёнэ поняла, что она не вслушивается в смысл его слов, а просто наслаждается красивым низким тембром голоса. Он еще долго оставался в ее памяти.

31 марта 1937 года. Снова Кёнсон

Кёнэ всю ночь приводила в порядок мысли и уснула только под утро совершенно измотанная.

Сон был прерывистый. Открыв глаза, она на секунду подумала, что находится в своей комнате в Америке. Голоса прохожих и крики торговцев заставили Кёнэ вспомнить, что она в Корее, лежит и смотрит на светло-голубой потолок.

Новость о том, что отец умер, она услышала таким же ранним утром. Солнце еще не полностью поднялось над линией горизонта, а люди уже начинали новый день. Кажется, тогда было светлее. Такие же электрические лампочки, но почему-то светили ярче. Кто-то постучал в дверь и передал телеграмму. Под ярким светом бумага выглядела чуть бледнее обычного.

Отец умер, срочно возвращайся.

Вот и весь текст. Когда возвращаться? Почему возвращаться? Когда похороны? Насколько придется остаться? Ни ответа, ни объяснения. Кёнэ не вернулась. Дорога в Корею через Тихий океан заняла бы больше месяца и к тому времени все церемонии уже бы закончились. Естественно, никто из родственников не принял ее доводов.

Отец вписал дочь в завещание без каких либо условий, кроме одного – выйти замуж за достойного корейского мужчину. Поскольку девушкам с ее статусом не составляло особого труда создать семью, условие было чистой формальностью. Кёнэ сразу могла забрать свою долю наследства. Японский вариант закона уважал волеизъявление наследника, но в корейской глубинке все еще чтили традиционные подходы к данному вопросу.

Кёнэ была далека от замужества, на родину не приезжала и даже на похоронах отца не смогла появиться. Ситуация разворачивалась не в ее пользу.

Кёнчжин во время отсутствия сестры стал главой семьи и временно забрал под свой контроль ее долю наследства, пообещав выплатить всё до копейки, как только она выполнит волю отца.

Было бесполезно просить брата отдать деньги сейчас. Он посылал ей каждый месяц на жизнь, но по сравнению с тем, что Кёнэ должна была получить, это была капля в море.

– Кошмар какой. Вы как? – спросила хозяйка гостиницы с удивлением в голосе.

Глядя на лицо женщины, Кёнэ поняла, что ей очень не понравился молодой человек, который был у них вчера. Но не стала это комментировать. Плату за проживание в гостинице исправно присылал старший брат.

– Уже через сутки лицо будет сиять. Не тратьте силы. Ваш брат очень за вас переживает. Мужчины не умеют это показывать.

Кёнэ лишь молча слушала.

* * *

До района Хехва, где жила бабушка Чон Огёп, было недалеко, но Кёнэ решила взять рикшу. Настроения идти пешком не было. Были даже мысли поехать на такси, хотя она знала, что это обойдется в стоимость мешка риса. А деньги можно было потом попросить у брата.

Прибыв на место, Кёнэ неожиданно вспомнила, что не предупредила о поездке жениха. Уходила второпях, потом пыталась поймать рикшу. Придется сказать ему уже постфактум. Он принимал спокойно любые ее поступки.

Но вот реакцию бабушки Кёнэ предугадать не могла. Набравшись смелости, девушка принялась громко стучать в ворота. На шум вышел человек, чье появление стало для нее полной неожиданностью.

– Госпожа Хан Кёнэ.

Перед ней, вытирая руки о фартук, стояла домработница убитой Чхонхи.

– А ты как здесь?

Чисон смотрела растерянно, словно не понимала, почему ей задают подобный вопрос.

– Я здесь работаю. С тех пор, как умерла госпожа.

Бабушка дружила с Чхонхи. После смерти матери девушка осталась совсем одна. Поэтому не было ничего странного в том, что заботу о ней взяла на себя Чон Огёп. Но вот только Кёнэ об этом ничего не знала. Зациклившись на мысли о том, что бабушка когда-то была кисэн, она получила список всех девушек, связанных с Чхонхи, и на этом успокоилась. Ёнсун была права, информации для проведения расследования было слишком мало.

Кёнэ хотела спросить, дома ли бабушка, но, заглянув в бегающие глаза Чисон, чувствовавшей себя не в своей тарелке под строгим взглядом, решила действовать на опережение.

– Чисон, ты должна мне кое-что рассказать.

– Я?

– В твоей комнате было лекарство, в состав которого входит опиум.

Чисон застыла с открытым ртом.

– Что?

– Поэтому ты и не смогла проснуться в ту ночь, когда убили хозяйку. Помнишь, ты говорила, что чутко спишь? Мне кажется, преступник незаметно подмешал тебе опиум. Надо быть осторожнее. И хотя ты никак не связана с преступником, на месте происшествия был обнаружен платок со следами опиума. Полицейские станут подозревать тебя.

Чисон впервые осознала всю серьезность ситуации. В одно мгновение ее охватил страх.

– Вы расскажете об этом полиции? – почти простонала от страха Чисон.

– Пузырек сейчас у меня. Пока ты вне подозрения.

Девушка выдохнула с облегчением. Но лицо по-прежнему было бледным. Она вся дрожала. Кёнэ не хотела больше вмешиваться в расследование, но беспокоилась за Чисон. Именно поэтому она должна была все выяснить.

– Кто мог подмешать тебе опиум? Он либо преступник, либо соучастник.

Выражение ужаса на лице служанки говорило само за себя.

– Это мой отец…

– Отец?

Кёнэ думала, что родители девушки умерли или живут в какой-нибудь далекой глубинке. Чисон склонила голову и произнесла тихим голосом:

– Мой отец опиумный наркоман. В тот вечер он приходил занять денег, но я не дала, сказав, что у меня их нет. На следующий день, когда умерла хозяйка, он послал кого-то мне в помощь. Но накануне вечером заходил в мою комнату. Отец никому не сможет причинить вред. К тому же в ту ночь он напился, но не смог заплатить за алкоголь, поэтому всю ночь провел рядом с хозяином заведения.

Теперь понятно, кого в тот вечер видела супружеская пара, проживающая по соседству с убитой. Человеком, с которым виделась Чисон, был ее отец, явившийся в очередной раз одолжить денег. Кёнэ потерла ноющие от напряжения виски. Этот мужчина, конечно, не убийца, но его поступок совершенно не делает ему чести. Просить у дочери, молодой незамужней девушки, денег на наркотики.

– Как зовут этого… твоего отца?

Ему подходило любое описание: наркоман, пьяница, бездельник, неуч, гуляка.

Эта девочка, о которой Чон Огёп заботилась, как о своей дочери, чуть не погибла от рук собственного отца. При мысли об этом горькое раздражение заполнило душу Кёнэ, оттесняя гнев. И, что странно, направлено оно было не на никчемного мужчину, а на Чхонхи.

Прежде чем Кёнэ прочувствовала все, о чем думала, – и значит, до того, как ее охватило чувство стыда, – около дома резко затормозила машина. Из нее с каменным лицом вышел инспектор Сато в сопровождении двух полицейских. Инспектор показал на Чисон и спросил:

– Офицер Ёсида, это она?

Именно он в ту ночь подвел Кёнэ к этой девочке. Второй полицейский грубо схватил Чисон и вытащил ее на улицу. Она беспомощно дрожала от испуга.

– Стойте! Что вы делаете?

Вместо ответа инспектор схватил Кёнэ за руку и припечатал к стенке. Казалось, он вот-вот сломает девушке запястье.

– Вы не сдержали обещания, госпожа Хан!

– Вы о чем?

– Мы разрешили вам участвовать в этом деле в обмен на договор делиться новой информацией с полицией!

Инспектор затряс перед ней конвертом с уликами. Содержимое было знакомым. Пустой пузырек из-под лекарства Чисон.

– Мы получили анонимное письмо. Офицер Ёсида вспомнил, что видел его в комнате домработницы в тот день на месте убийства.

От его слов у Кёнэ дыхание остановилось и замерло сердце. В голове она пыталась прокрутить весь ход событий, чтобы понять, как это могло случиться. Но ничего не получалось. Тона рассказал? Нет, это полный бред. Тогда как они нашли этот несчастный пузырек?

– Я сделала это, будучи уверенной, что Чисон не убийца! – выдавила из себя Кёнэ.

– Вы скрыли от нас информацию!

По спине побежал холодный пот. Инспектор какое-то время злобно смотрел на Кёнэ, как на врага, а потом отпустил ее руку и с силой оттолкнул. Девушка больно ударилась спиной о стену и беспомощно рухнула на землю.

– Только из уважения к вашему отцу я не буду вас арестовывать. Но больше не попадайтесь мне на глаза.

Полицейские схватили под руки Чисон и потащили в машину. От страха она почти не двигалась, не в силах произнести ни слова в свое оправдание. Машина с визгом тронулась с места и скоро исчезла из вида, оставлял за собой клубы пыли. Кёнэ не могла подняться с земли. Чон Огёп с аккуратно собранными в пучок седыми волосами вышла на улицу и долго смотрела вдаль, куда полицейские увезли бедную девочку, а затем произнесла:

– Заходи, тебе нужно согреться.

* * *

Кёнэ казалось странным, что Чон Огёп имеет для нее такое значение. Ведь она жила в их семье только до тех пор, пока Кёнэ не исполнилось четырнадцать лет. Чон Огёп не была к ней особо добра и даже наводила ужас, когда та была совсем маленькая. Разговаривать друг с другом они стали, когда девочку начали учить грамоте. Кёнэ много читала, ее кругозор расширялся, и она уже стала понимать некоторые фразы, которые порой срывались с уст Чон Огёп. Девочка была единственная, кто реагировал на ее жалобы и высказывания. С этого момента женщина поняла ее место и роль в своей жизни. Кёнэ тоже думала, что Чон Огёп ее любит, до тех пор, пока та не ушла из их семьи. Теперь уверенности в этом не было. Если бы бабушка ее действительно любила, считала если не семьей, то хотя бы близким другом, она бы не ушла. После смерти дедушки госпожа Чон, взяв лишь свои драгоценности, уехала в Кёнсон, не написав Кёнэ ни строчки на прощание.

Вся проблема была в том, что они встретились, когда Кёнэ была еще совсем маленькой. Иногда то, что произошло с нами в детстве, мы помним всю жизнь. Кёнэ пыталась подавить раздирающие ее печаль и гнев, смятение, обиду и переживания теплым чаем. Не помогало. Она не выдержала и резко поставила чашку на стол.

– Я успокоилась, – резко сказала Кёнэ.

Чон Огёп, как всегда, была спокойна, как гладь тихого озера. Это раздражало еще больше.

– Вы такая спокойная…

Только что на глазах Чон Огёп полиция арестовала близкого ей человека. Кёнэ смутно помнила жизнь в Корее, но даже она знала, что полицейские не проявляют жалости при допросе. Чон Огёп знала об этом гораздо лучше.

– Несправедливость иногда случается в этой жизни, – пробормотала старушка.

Кёнэ ухмыльнулась и стала осматривать комнату. Дорогая ширма, дерево бонсай, керамические вазы, картины. Драгоценности, которые Чон Огёп забрала с собой, помогли ей устроиться в городе. Она всегда была умной женщиной. Старушка поймала взгляд Кёнэ и, нахмурив седые брови, сказала:

– Дело не в деньгах.

– Наверное, вы правы.

– Вот только я не могу понять. Людям на нас наплевать. Никому и дела нет. Только если это не убийство или что-то жестокое,

Здесь она была права. Но имела ли Чон Огёп право говорить такое? Благодаря своей красоте ей удалось войти в богатую семью и избежать наказания. Дедушка всегда был на ее стороне, и даже после его смерти ей разрешили забрать золотые украшения. Жизнь ее была непростой, но она не умерла и не жила в нищете. Ей повезло намного больше, чем другим девушкам, которые работали с ней. Так же, как и Кёнэ. Поэтому если люди говорят, что девчонка из богатого дома не имеет права открывать рот, значит, и Чон Огёп тоже.

– Хорошо, что это дело вызвало общественный резонанс.

Хоть это и прозвучало как сарказм, Кёнэ быстро поняла свою ошибку. Она молчала и тихо наблюдала. Если бы можно было переиграть пословицу. Слово не воробей, вылетит – не поймаешь. Никому бы и в голову не пришло следить за языком. Чон Огёп не стала кричать или злиться. Но лучше бы она это сделала. Наступившая тишина была короткой, но Кёнэ она показалась вечностью.

Чон Огёп первой нарушила молчание:

– Несколько лет назад задушили подругу жертвы, она была ей как сестра. Меня не было тогда в Корее, я ничего не знала. В газетах об этом не писали. Убитая девушка работала кисэн, и полиция не слишком старалась найти убийцу. Судя по следам от укусов на груди, девушка подверглась сексуальному насилию. Но кому это было нужно? Кто-то втихую даже посмеивался над случившимся. В итоге дело так и не раскрыли. Не удалось выяснить, кто ее убил и почему. Сона очень переживала. Мне тоже было нелегко. Поэтому я попросила именно тебя помочь разобраться во всем.

Кёнэ сидела тихо, потом опустила голову, не в силах произнести ни слова.

– Адвокат моего брата предупредил, чтобы я не вмешивалась в это дело.

– Невысокий мужчина в очках?

– Откуда вы его знаете? – с подозрением спросила Кёнэ.

Кёнчжин не испытывал теплых чувств к любовнице своего деда, и ни о какой дружбе и речи быть не могло.

– Я зарабатываю на жизнь тем, что отправляю нужных людей в нужные места. Крупная компания расширяется и ищет консультантов, тогда они идут ко мне. Известный коллекционер каллиграфии хочет найти человека, который интересуется такими работами, значит, он тоже придет ко мне. В таком деле надо знать всех профессионалов этого города. Жена того адвоката пару раз брала у меня деньги в долг. Надо постараться сделать все до того, как твой брат вернется.

Именно это Кёнэ и хотела услышать, но вместо радости ощутила, что ее будто вывернули наизнанку. Действительно, Чон Огёп вырвалась из этой семьи раньше Кёнэ. Просто ушла. Потом нашла этот прекрасный дом в центре города и неплохо обустроила свою жизнь. Кёнэ ждала именно такой помощи. И Чон Огёп действительно могла ей помочь. Жаль, что не помогла раньше.

– У меня есть к вам несколько вопросов.

Чон Огёп хорошо знала отца Чисон. Его звали Ким Пхаллак. Как и предполагала Кёнэ, он был мошенником. То и дело приходил к дочери за деньгами. Когда девочка переехала в дом к Чон Огёп, та запретила ей сообщать свой новый адрес. Но Чисон не выдержала и рассказала.

– Она очень добрая девочка. Для своих сделает все, чего бы ей это ни стоило. Плоть свою отдаст, чтобы накормить ближнего, настолько она была преданной. Сона пыталась повлиять на ее характер, но человек так быстро не меняется.

– Помните, Сона просила вас познакомить ее с кисэн из того агентства, которых вы знали? Можете рассказать?

– Я не очень много знаю о ее жизни, – грустно ответила Чон Огёп.

И это была очень искренняя тоска, которая возникает, когда понимаешь, что уже потерял близкого человека, а при жизни совершенно его не знал. Кёнэ знала это чувство. Она испытывала то же самое, когда Чон Огёп исчезла из ее жизни.

– Сона оставила это занятие, перестала работать кисэн и стала певицей. У нее сразу появилось много свободного времени. Она часто ходила в один чайный дом в районе Чонно. Но это было не совсем подходящее для нее место. Там собирались мужчины и женщины, представители рабочего класса, и какие-то полукриминальные типы. Были и студенты, члены организаций, борющихся за независимость. Я пыталась на нее повлиять, отговорить ходить туда, но она только обижалась.

Кёнэ вышла из дома своей названой бабушки и отправилась искать места, где обычно собирались городские гуляки. Прежде всего ее интересовали подвалы или какие-нибудь тайные комнаты, где можно было раздобыть опиум или морфий. Кёнэ рассчитывала найти, что ей нужно, за несколько дней, но уже на закате в одном из кабаков встретила человека, который знал, где находится отец Чисон.

– Он сейчас наверняка в районе ручья Чхонгечхон. Там есть местечко, где готовят очень вкусные лепешки пиндэтток[10].

За столом, причмокивая, сидел мужчина в старой одежде. В знак благодарности Кёнэ протянула ему несколько купюр. Он посмотрел на девушку с обидой за такой поступок, но деньги взял. В этом месте одежда Кёнэ уже не защищала ее от посторонних взглядов. Она была как белый мотылек на черном дереве.

– А зачем такая девушка, как вы, ищет этого проходимца? Если вам нужен морфин, надо искать в другом месте. Этот мошенник сначала продаст, а потом будет вымогать деньги, угрожая, что выдаст вас полиции. Ничего святого у него нет.

Кёнэ нашла Пхаллака. Это была шумная и грязная забегаловка. Пьяные мужики компаниями по три-пять человек распивали традиционную корейскую настойку. Кёнэ услышала громкий, разрывающий весь этот шум смех.

– Полиция арестовала твою дочь, а ты тут сидишь и веселишься?

– Что? Чисон арестовали?

Под тусклым светом лампы показались узнаваемые черты лица. За столом сидело трое. Пхаллак попытался сделать удивленные глаза, но снова разразился смехом, пытаясь спросить, когда это случилось.

– Так ей и надо. Эта девка никакого уважения не проявляла к тому, кто ее родил. Вот теперь государство ее научит жизни.

– Вот это я напился! – вдруг заговорил мужчина в грязной шляпе.

– А почему ее задержали? – спросил третий, он был более-менее трезвый.

– За что забрали, спрашиваешь? Я им позвонил и сказал забрать ее в полицейский участок. Я у нее деньги просил, а она даже с места не сдвинулась. Вот и поделом ей! Не знаю, чем она подкупила врача университетской больницы, чтобы там кое-что спрятать.

– По телефону? А откуда у тебя в этой дыре телефон? – опять пробурчал мужчина в шляпе.

А третий зацепился за другое слово:

– Кое-что? Ты что, отдал ей опиум?

Он закатил глаза, огляделся и сказал почти шепотом:

– А опиум теперь где?

– Ты шутишь? Правда поверил ему?

Покраснев от злости, отец Чисон с размаху отвесил собутыльнику в шляпе подзатыльник.

– Эй, дураком меня считаешь? А ты думаешь, откуда я достаю морфин? У меня повсюду есть тайные лазейки. И в больнице тоже. – Он грозно посмотрел на самого трезвого из них и добавил: – Разговор не об этом. Морфин я ей не отдавал.

Его собеседник уже потерял интерес к этой теме и продолжал пить.

– Пусть так. А за что тогда арестовали?

– Он здесь ни при чем! Это все из-за того происшествия. Бедная девочка. По-моему, она уже не работает в том доме, где женщина умерла от укусов пчел.

В этот момент кто-то резко схватил Пхаллака за горло и ударил кулаком по лицу. Мужчина пронзительно взвыл. Две фигуры повалились и стали кататься по грязному полу. Остальные двое, увидев заваруху, в которой избивали их главаря, бросились разнимать мужчин, оттащив их по разным углам. Но Пхаллак вновь набросился на обидчика с криком:

– Да откуда ты взялся?

Не успел он договорить, как Кёнэ схватила старый стул и ударила его по спине. Мужчина упал. Тем временем нападавший уже отбился от тех двоих и нервно отряхнул с себя пыль.

Из-за плохого освещения в этой убогой забегаловке казалось, что всё вокруг хаотично движется по кругу. Отец Чисон лежал на полу, скорчившись от боли. Остальные посетители, перешептываясь, наблюдали за происходящим или предпочли вообще не вмешиваться, сделав шаг в сторону. Двое товарищей пострадавшего в драке молча переглядывались, а хозяин заведения стоял с недовольным видом, подсчитывая взглядом разбитую посуду и стулья. На полу лежала сумка, уже покрытая пылью, будто она всегда здесь была. Ее бросил нападавший, перед тем как начать драку. Книги, журналы, печатные издания и другое содержимое было разбросано. Кёнэ подняла листок.

– Спасибо за помощь!

Кёнэ застыла от удивления, узнав в парне, протягивающем ей руку, того самого юношу, который напал на инспектора Сато в тот день, когда они проводили процедуру вскрытия.