Я смотрю на него и чувствую, как щеки начинают гореть. Он смеется не зло, но так… снисходительно, как смеются над милой детской шалостью. Над глупой, наивной девочкой, которая сказала что-то забавное. И совершенно искренне.

— В училище? — повторяет Павел Геннадьевич, отсмеявшись. — Анастасия Федоровна, вы простите старика, не ожидал…

Он достает платок и промокает им глаза.

— Учиться живописи можно, но в училище нельзя? — спрашиваю я, изображая наивность.

Раз уж не угадала с фразой, буду строить дурочку до конца. Елена Петровна мне в этом помогла, заранее обозначив мое отсутствие манер, стоило мне только поздороваться.

— Голубушка моя, — Павел Геннадьевич все еще улыбается, но теперь в улыбке этой появляется что-то снисходительное, учительское, — женщинам в наше время в училище нельзя, это ведь не институт благородных девиц. В столицах, при Академии, есть вольнослушательницы, но это… это все от лукавого, эксперименты-с. И потом, вы замужем, вам ли о художествах думать?

Ага, теперь я примерно понимаю временной промежуток, в который попала. Надо будет уточнить пару моментов. Например, уже случился «бунт четырнадцати» в Императорской Академии художеств, или пока нет.

— В столице можно? — цепляюсь я за соломинку. — Так чем мы хуже? И разве эксперименты — это плохо?

Елена Петровна делает мне знаки глазами, чтобы я перестала спорить. Сергей думает о чем-то своем. А Павел Геннадьевич, кажется, устал стоять, но почему-то не садится.

Ой… Или это из-за того, что я тоже не села? Но он никак даже не намекнул на это. Да и Елена Петровна не предложила присесть, вот я и стою.

— Вы так горячо это говорите… Откуда такая страсть к живописи? — Павел Геннадьевич смотрит на меня с любопытством, как на забавную зверушку. — И когда она у вас проявилась, случайно, не недавно, из-за рассказов Сергея? Если бы вы давно и серьезно интересовались искусством, то еще в девичестве наверняка наняли бы учителя. Уверен, возможности у вашей семьи были.

Так, а он в курсе, из какой Анастасия семьи? А я вот кроме того, что это купцы, мало что знаю. Будем импровизировать.

— Я… — запинаюсь я, лихорадочно соображая. — Я всегда интересовалась. Просто папенька считал это блажью, не понимал. Думала, хотя бы здесь меня поймут. Я по-настоящему хочу научиться.

— Научиться, — повторяет он задумчиво. — А вы понимаете, Анастасия Федоровна, что учеба — это годы? Это труд? Это не просто «хочу рисовать цветочки». Это анатомия, перспектива, композиция, копирование старых мастеров… Вы готовы к этому?

— Да, — говорю я твердо, глядя ему прямо в глаза. — Готова.

Он смотрит на меня прищурившись, раздумывая. На его лице я вижу скепсис, недоверие, но и колебания тоже. В душе вспыхивает надежда: может, разрешит?

— Настя, прекрати немедленно! — шипит Елена Петровна, не сдержавшись. — Что за глупости? Позорить семью будешь? Ты замужем, и вдруг в училище, среди мальчишек? Что люди скажут?

Точно, в этом же было дело! В правилах приличия этого времени. Там же с натуры рисуют, не пристало женщинам голые тела видеть. И «мальчишки», по мнению стариков-преподавателей, отвлекаться будут, пытаться привлечь внимание дам вместо того, чтобы учиться. М-да… И как мне спорить с этими предрассудками?

— Теперь понимаешь, Настя? — истолковывает мое молчание по-своему Елена Петровна. — Забудь о своих глупостях.

— Это не глупости, — отвечаю серьезно, не задумавшись, выйдя из образа милой дурочки. — Это, может быть, смысл моей жизни.

Получаю в ответ на свои слова две снисходительные улыбки и один задумчивый взгляд — от Сергея.

— Я думала, вы-то меня поймете, маменька, — возвращаюсь я в образ, делая большие невинные глаза. — Но вы рассуждаете так же, как мой отец. Я в училище не для того хочу пойти, чтобы посмотреть на молодых художников, а чтобы учиться. Если все время оглядываться на то, что люди скажут, можно вообще из комнаты не выходить, и то найдутся сплетники!

По гневному взгляду свекрови вижу, что она была бы непрочь на самом деле запереть меня в комнате. Я не просто так сравнила ее с отцом Насти, купцом, которые все «темнота» по мнению Елены Петровны. Знала, что ей это не понравится, но рискнула. Может, так она хоть задумается?

— Ты… ты… — она задыхается от возмущения и переводит взгляд на Сергея. — Сережа! Скажи ей! Ты же художник, ты понимаешь, что это неприлично! Что женщине там не место!

Сергей отрывает взгляд от «своей» картины и смотрит на нас с совершенно отсутствующим выражением. Переводит глаза с матери на меня, с меня на мать, и пожимает плечами.

— А мне-то что? — говорит он равнодушно. — Пусть идет, если Костя отпустит. Мое дело маленькое.

— Сережа! — Елена Петровна в шоке. Предательство любимого сына явно бьет больнее, чем мои дерзости. — Как ты можешь? Ты должен поддержать семью!

— Маменька, я поддерживаю, — он усмехается. — Я же говорю — если Костя разрешит. А не разрешит — так и разговора нет.

И снова переводит взгляд на холст, явно давая понять, что разговор ему наскучил. Елена Петровна смотрит на него с такой болью и обидой, что мне почти становится ее жаль. Почти.

Павел Геннадьевич наблюдает за этой семейной сценой с вежливым интересом, и в уголках его губ прячется усмешка.

— Знаете, Анастасия Федоровна, — говорит он наконец, — я, пожалуй, возьму свои слова назад. Ваше упорство достойно уважения.

— Вы разрешите мне учиться? — выдыхаю я с надеждой.

— Я не могу разрешить, — качает он головой. — Я могу только предложить. Если ваш супруг, Константин Дмитриевич, не будет против того, что его юная супруга окажется в обществе молодых горячих голов… — он делает паузу и хитро прищуривается, — … тогда приходите. Посмотрим, что из этого выйдет.

Яно, он думает, Константин не разрешит. Я вспоминаю красноречивый взгляд мужа, когда он смотрел на меня, вспоминаю его раздражение и холодность и мысленно соглашаюсь с Павлом Геннадьевичем. Да супруг даже слушать не станет! Но… может, я что-нибудь придумаю?

— Уверена, Костя поймет меня, — произношу я тихо, но твердо. Прямо как героиня театральной трагедии.

Павел Геннадьевич пожимает плечами.

— Вам лучше знать. Я лишь говорю: если супруг позволит — милости прошу. У нас по вторникам этюдный класс, приходите, посмотрите. А там видно будет.

— Спасибо, — говорю я искренне. — Спасибо вам.

— Не за что. Елена Петровна, — он поворачивается в сторону хозяйки и делает легкий шуточный поклон, — благодарю за чай. Сергей Дмитриевич, жду вас завтра с новыми силами. И без опозданий. А мне, пожалуй, пора.

— Да, Павел Геннадьевич, — покорно кивает Сергей.

— Что же, даже на ужин не останетесь? — Елена Петровна спохватывается.

— Времени нет-с, а так непременно бы остался.

Они прощаются еще минуты три, Сергей собирается провожать наставника, а я, чтобы не оставаться наедине с недовольной Еленой Петровной, бормочу что-то вежливое и покидаю гостиную первой.

Иду по коридору и пытаюсь унять дрожь в руках. Чувствую, мне еще припомнят, но сейчас я вышла сухой из воды. Все прошло не так уж плохо, почву я прощупала.

Девятнадцатый век. Это точно он, примерно середина. Вольнослушательницы только начали появляться, а нормальное образование женщина-художник может получить в частном порядке или за границей. Конечно, можно принести свои работы… куда-то, видимо, в моем случае в училище, и получить звание художника. Но как я объясню, где научилась всему? Особенно пониманию анатомии. Особенно мужской.

Впрочем, я же замужем…

Ладно, не все так безнадежно, есть шанс. Была бы я в столице…

Только вот Светлоярск не столица, а мой муж не тот человек, которого легко уговорить.

Значит, придется действовать иначе, не напрямую. Для начала… проберусь-ка я еще раз в мастерскую. Позаимствую кое-что у Сергея.